На следующий день старуха вновь поставила опару. Тесто уже поднялось, когда его увидел Ходжа. Осмотревшись и не замечая препятствий, он подошел к нему и засунул руку в теплую, аппетитно пахнущую массу, достав при этом до дна посудины. Захватив и кулак часть содержимого, он безуспешно пытался вытянуть руку. Липкое, тягучее тесто не отпускало ее. Заглянувшая в комнату старуха услышала сердитое: «Отдай! Отдай мою руку! Не только она, но и я весь хочу расти быстро, как и ты!»
Женщина помогла незадачливому исследователю и, вспомнив вчерашний разговор, рассмеялась.
Насреддин явно обгонял в развитии своих сверстников — двоюродных и молочных братьев из гончарной слободы. Он имел обыкновение дружить со всеми — и с детьми, и с животными. Лишь с мухами и комарами он не смог найти общего языка. И если последние донимали ночью, когда были почти недосягаемы, то утром он с ними рассчитывался в полной мере. Мух же Ходжа научился ловить живьем и, захватив за одно крыло, с наслаждением слушал жужжание попавшейся твари, которая только что назойливо мешала ему вкушать плов. Однажды он накормил пойманными насекомыми цыплят, и с тех пор у курицы-хохлатки прибавились новые заботы. Ее бойкое кудахтанье по поводу найденного зернышка уже не могло собрать вокруг нее все ее шустрое семейство.
Доносившееся из глубины двора «цып-цып-цып» непременно отвлекало от наседки двоих-троих самых проворных цыплят. Они весело, наскакивая друг на друга, гонялись за рукой мальчишки, которая держала лакомый жужжащий приз. Как правило, это были одни и те же цыплята, и, конечно, они заслуживали того, чтобы Ходжа разделял им награду поровну.
Наблюдая за этим занятием, старуха как-то спросила:
— Сынок, как ты с ними ладишь?!
— А вот, смотри, апа, — ответил мальчик.
Он протянул руку, и два цыпленка уселись на его маленькую ладонь. Свободной рукой он тут же поймал муху и, ухватив ее за одно крыло, поднес к цыплятам. Но те уже успели довольно хорошо пообедать и сидели, закрыв глаза. Жужжащая муха лишь на мгновение привлекла внимание. Один из них лениво клюнул, но не попал, на этом его попытки подкрепиться закончились. Сытые цыплята заснули.
— Жалко, что они уже наелись… — протянул Ходжа, — да ничего, через час проголодаются — покажу…
К концу лета желтенькие, пушистые комочки выросли в молодых петушков. Один из них загордился и уже не бегал за мальчиком в стремлении получить призовое лакомство. Его же бывший приятель и собрат Красавчик по-прежнему был верен маленькому хозяину. Постоянство и дружеские отношения с Ходжой помогли петуху Красавчику сохранить свою жизнь, а его соперниц по птичьей семье вскоре попал в лапшу — так рассудили взрослые. А чтобы Насреддин, в случае чего, не поднял скандала, Шир-Мамед приготовил правдоподобную историю о таинственном исчезновении петуха, но, слава Аллаху, рассказывать ее не пришлось.
Детство Ходжи протекало мирно и беззаботно. В три года он говорил уже так, что некоторые его фразы, брошенные небрежно, приводили в изумление взрослых. Знакомый улем, услышав однажды размышления мальчика, взял Насреддина на заметку, выразив Шир-Мамеду пожелание о необходимости духовного развития ребенка. В Бухаре имелось знаменитое учебное заведение — медресе Мир-Араб, в котором юный мусульманин, приложив определенные усилия, мог получить необходимые знания.
Выслушав благочестивого улема, Шир-Мамед поблагодарил за оказанную честь. После его ухода он долго чесал бороду, думая о своем… Его мечта — мечта иметь ребенка — благодаря воле Аллаха, сбылась. Теперь, когда Ходжа своим детским лепетом стал привлекать внимание ученых мужей, перед гончаром встала другая, не менее важная мечта-задача: вывести дитя в люди. Сам Шир-Мамед не роптал на свою судьбу. Посуда, сделанная его искусными руками, пользовалась большим спросом на бухарском базаре. У него имелись кое-какие запасы из звонких серебряных рупий и таньга — на черный день, они согревали душу гончара. Понимая, что они со старухой плохо ли, хорошо ли, но прожили свою жизнь, для сына он хотел бо́льшего. Он поделился с женой своими соображениями после разговора с улемом.
— Поживем, увидим, — коротко ответила старуха.
Она почитала Аллаха и не перечила мужу. Но женская душа и глаза чаше видят дальше и глубже. Она понимала, что ее Насреддин не рожден заседать под тяжелыми сводами келий, облаченный в одежду священнослужителя; и уж тем более сочинять толстые книги во славу Аллаха, доказывающие необходимость уничтожения до седьмого колена всех, не исповедующих ислама. Каждому — свое.
И, как покажет время, старуха мать окажется права. Она видела своего сына главным визирем благочестивого бухарского эмира (оставим эти грезы на ее совести), помогающим простому люду… Какое-то время она не выдавала свои мысли, но, однажды поделившись с мужем своей мечтой, она услышала едкий смех супруга:
