Взбудоражившее народ событие каждый из присутствующих стал истолковывать по-своему, но в конце концов большинство из них пришло к мысли о том, что это своеобразная шутка заезжих индийских факиров или алхимиков.
— Ты посмотри, посмотри, Ходжа, — горячился аль-Азиз, — сейчас твоя монета уже совсем не золотая, а какая-нибудь оловянная.
У Насреддина похолодело сердце и вспотела рука, зажавшая целое состояние в ладони. Он некоторое время боялся вытащить ее из кармана. Но, подчиняясь настойчивым просьбам старших, он разжал кулачок и увидел сияющую золотую монету с изображением льва. Казалось, что рычащий зверь сердится на недоверчивых торговцев, осмелившихся сомневаться в его золотом достоинстве.
У Ходжи снова замерло сердце, но теперь уже от счастья. В этот момент появился Шир-Мамед. Узнав, что произошло, он с беспокойством осмотрел полученную монету, а затем попытался найти в толпе народа расточающих богатство незнакомцев. Куда там… их и след простыл.
К уху озадаченного гончара наклонился неугомонный сосед и снова зашептал о чудесах, которые происходят на свете — как золотые монеты становятся обыкновенными медяшками и о том, как люди под воздействием колдовских чар превращаются в разных животных.
— Вот почему этот… — аль-Азиз запнулся, подыскивая нужное слово, — …этот проходимец подкинул Ходже туман со львом.
Было не совсем понятно: то ли сосед завидует Ходже, что тот даром получил золото, то ли он беспокоится о дальнейшей судьбе мальчика. Скорее всего верно было первое, но суеверный Шир-Мамед, к тому же не видевший всей этой истории, а знакомый с ней понаслышке, решил, что над головой его сына сгущаются тучи. Как раз накануне он слышал леденящие кровь рассказы о превращении небезызвестного в Багдаде аль-Фаруха-ибн-Абдаллаха в диких зверей.
На этот раз, как говорят, он обернулся тигром, а перед этим обещал доказать, что сможет стать и царем зверей — львом. А тут… а тут…
Шир-Мамед засопел, глядя на соседа и двух своих приятелей. Гончару вдруг захотелось как можно быстрее расстаться с этим золотым кружочком, вселяющим в душу неуверенность. Но не выбрасывать же богатство в песок.
— Деньги нужно потратить с пользой для себя, — решил гончар.
Он с некоторым сомнением посмотрел на Ходжу, а затем на посуду, выставленную для продажи.
— Поторгуешь? — спросил гончар, размышляя о чем-то.
— Не волнуйся, справлюсь, ата! Теперь они меня не подведут… Дядя Азиз поможет.
Сосед утвердительно закивал головой:
— Конечно, конечно, почтенный Шир-Мамед! Теперь я с него глаз не спущу.
Подбадривая себя, гончар крякнул и, крепко держа в кулаке все еще золотую монету, направился к ювелирному ряду. В самом деле — не покупать ведь ему у таких же, как он, гончаров посуду, которую делает сам…
А Насреддин удобно расположился в лавке и внимательно рассматривал покупателей, которых становилось все больше и больше. Посуда, изготовленная Шир-Мамедом, всегда пользовалась спросом, вот и сейчас несколько горшков и плошек быстро нашли своих новых хозяев. Потом мальчик отвлекся и вспомнил слова необычного купца: «Наживи себе такое богатство, которого воры не смогут похитить, на которое цари не посмеют посягнуть, которое и по смерти за тобой останется!» «Что же это за богатство?» — ломал голову Насреддин.
Но недолго пришлось размышлять ему на эту тему, так как из задумчивости Ходжу вывел заданный уже не в первый раз вопрос:
— Почем кувшин?
Мальчик ответил, и очередная кучка мелких серебряных монет перекочевала в его карман.
Но вернемся к нашему почтенному гончару и продолжим с ним путь к ювелирному ряду.
Шир-Мамед, с одной стороны, очень торопился отдать полученную даром монету, с другой же, боялся прогадать в выборе покупки. Ведь говорят же, что человек всегда стремится сделать так, чтобы было лучше ему самому. Если он поступил правильно, то ему действительно будет хорошо, если же он ошибся в принятом решении, то будет жалеть об этом, так как за всяким заблуждением непременно следует и страдание. Если он постоянно будет помнить это, то ему не на кого будет сердиться, незачем будет возмущаться и не с кем будет враждовать.
