Макс знает, что я вру, но сейчас я не готова признаться в очевидном даже себе – Таня права. Богдану действительно будет недостаточно второсортных фотосессий вместо признания, которого он на протяжении многих лет добивался в Нью-Йорке.
Достаточно ли ему будет меня?
– Я занят! – рявкаю я, открывая дверь.
Клянусь, я придушу сестру собственными руками.
Мама подскакивает и делает шаг назад, когда я оказываюсь перед ней.
– Черт, прости, мам, я думал, это Вика. – Открываю дверь шире и пропускаю ее в квартиру.
– Кажется, мы поступили очень опрометчиво, выбрав вам квартиры так близко друг к другу.
Она ставит на столик пакет и сумку и снимает серое пальто. Вешаю его на крючок и, нагнувшись, целую маму в щеку.
– Ты же знаешь, она найдет меня где угодно, – ворчу я.
За сегодняшний день сестра уже пять раз спустилась ко мне с глупыми просьбами. Все началось с того, что ей надо было срочно повесить картину, а закончилось очередным потоком неконтролируемых слов, из которых я едва ли смог хоть что-то разобрать.
– Ты один? – Мама осматривает комнату.
– Да, Мира в клубе.
Она кивает и садится на край дивана.
– Чаю? – предлагаю я.
– Нет, спасибо. Я испекла твою любимую выпечку.
Бросаю взгляд на пакет в прихожей, и рот наполняется слюной. Даже отсюда я чувствую сладкий аромат булочек с корицей, которые мама пекла нам в детстве.
Ноутбук издает звук оповещения об очередном входящем письме. Скорее всего, это ответ куратора с фотографиями помещения. Начиная с самого утра, мы с Ритой Миллер, женщиной сорока пяти лет с репутацией акулы в сфере искусства, в сотый раз обсуждаем, как нам лучше быть с уже имеющимися снимками.
– Если ты очень занят, то я лучше пойду, – неуверенно произносит мама.
– Нет, конечно. Это может подождать. – Захлопываю ноутбук и присаживаюсь рядом с ней. – Что-то случилось?
– Мы с тобой так и не пообедали после нашей прошлой встречи, вот я и подумала, что могу навестить тебя.
– Прости. Столько всего навалилось. – Я взъерошиваю волосы, чем вызываю у мамы улыбку.
– Ты злишься на меня? – Ее голос звучит надломленно.
– Нет.
– Ты так редко приезжаешь домой.
Снова провожу рукой по волосам и прикусываю щеку. Я всегда был обходителен с матерью. Несмотря на боль, которую она причинила мне, согласившись отослать из дома, несмотря на мою обиду за то, что она никогда не принимала участие в моей жизни, я продолжал ее любить и уважать. Я никогда не говорил о том, что чувствую, и молча проглатывал очередное предательство, чтобы потом улыбнуться и заверить ее, что все в порядке.
Но так больше не может продолжаться. Я устал хранить эти чувства в себе и следовать глупым правилам игры.
– Я не знаю, что тебе сказать, – честно признаюсь. – Я больше не хочу делать вид, что ничего не происходит и что я все еще часть этой семьи.
Мама резко вскидывает голову, и в ее глазах сверкает боль от сказанных мной слов.
– Богдан, конечно же, ты часть семьи.
– Так ли это?
В тот вечер я почувствовал себя чужим среди родных.
– Твой отец слишком упрям, чтобы понять, что у тебя есть собственные мечты и желания.
– А ты?
Она хмурится и съеживается под моим пристальным взглядом.
– Я понимаю, почему он так себя ведет, но почему ты отказываешься от меня?
– Я никогда не отказывалась от тебя. – Мамин голос подскакивает от волнения. – Это сложно.
– Так попробуй объяснить. Хоть раз будь честна со мной.
Она рассеянно кивает и берет меня за руки. Ласково проводит пальцами по татуировкам на запястье и едва заметно улыбается.
– Я помню, когда ты набил первую татуировку, отец чуть с ума не сошел. Помню, как ты гордо задрал рукав рубашки и протянул руку, чтобы показать свое творение. Вика тогда заявила, что никогда в жизни не станет портить свою кожу, и вы снова начали спорить. В нашем доме никогда не было тишины.
Мама проводит пальцем по завиткам рисунка.
Мне было пятнадцать, когда я впервые так рьяно захотел бросить вызов отцу. Это было за два месяца до моего отъезда в Америку. Никто не соглашался бить татуировку несовершеннолетнему, но пара лишних тысяч сверху помогли убедить мастера. В отличие от сестры, у меня всегда были сбережения. Татуировка получилась корявой, и со временем рисунок исказился, но я ничего не стал исправлять. Эта работа является напоминанием, что я не имею права отказываться от своих желаний. Она стоила мне домашнего наказания, лишения камеры и всех карманных денег, но мне было плевать.
В тот день я чувствовал себя поистине счастливым.
– Ты промолчала, – напоминаю я.
– Я знала, насколько для тебя это важно. – Мама пожимает плечами. – Пусть я не совсем понимаю, зачем наносить на свое тело подобные рисунки, но твой взгляд значил для меня гораздо больше.
Между нами повисает короткое молчание.
– На протяжении долгих лет я видела, как ты упорно работал, достигал вершин, падал, поднимался. Как безумно тяжело тебе было. Но ты никогда не просил помощи. – Она протягивает руку и касается моей щеки. – Даже когда вы потеряли ребенка, ты не показывал свои эмоции, хотя я видела, насколько больно тебе было.
