Теперь мне кажется, что эти два аспекта очень важны для меня и со временем обрели бо́льшую ясность; между моим первым стремлением (дать новое основание дисциплине) и конечным результатом (ее растворением или забвением) есть тесная связь; мне казалось, что современная архитектура, архитектура интернационального стиля, какой она мне представлялась, есть совокупность смутных представлений, основанных на второсортной социологии, политическом обмане, дурном эстетизме. Красивая иллюзия интернационального стиля, спокойная и сдержанная, рассыпалась под грубыми, но конкретными взрывами бомб: я не пытался вернуть то, что сохранилось лишь как утраченная культура; я рассматривал трагический фотоснимок послевоенного Берлина, где Бранденбургские ворота высятся среди развалин. Может, это и была победа авангарда; не остатки франкфуртских кварталов или голландские строения, сливавшиеся с приятным пейзажем в стиле Умберто I. Именно в этих руинах заключались победа и поражение авангарда; осязаемый сюрреалистический пейзаж, наслоение развалин – это, конечно, был выразительный жест, пусть и жест разрушения. Под ударом оказалась не архитектура, а город человека; то, что осталось, уже не принадлежало архитектуре, это был символ, знак, воспоминание – порой досадное.
Так – как археолог и как хирург – я научился смотреть на город. Я ненавидел эстетизм, как модернистский, так и любого формалистского возрождения. Поэтому я говорю, что опыт советской архитектуры помог мне окончательно отказаться от мелкобуржуазного наследия архитектуры интернационального стиля, хотя и существуют несколько великих архитекторов, таких как Адольф Лоос или Мис ван дер Роэ, которым в целом удалось преодолеть социал-демократические иллюзии. Показать архитектуру как она есть означало поставить проблему научно, убрав всякую надстройку, пафос и риторику, которые наросли на ней за годы авангарда.
Итак, необходимо было разрушить миф и вернуть архитектуре ее место между изобразительными искусствами и инженерией. Маленькая книжка Пьера Луиджи Нерви о железобетоне, исследования романских куполов, городской топографии, археологии показывали мне одновременно город и архитектуру. И, думаю, сегодня правильность этого подхода становится все яснее, и изучение архитектуры обрело бо́льшую достоверность, не выходя при этом за свои собственные границы. Это лучше соответствовало нашему состоянию души.
Но я ненавидел беспорядок, порожденный спешкой, который выражается в безразличии к порядку, своего рода моральном отупении, благополучном самодовольстве, забывчивости. И также знание, что эти общие факты необходимо переживать самому, через мелочи, раз уж великие вещи нам исторически заказаны.
Итак, я продолжаю заниматься архитектурой с прежней настойчивостью, и мне кажется, что это колебание между строгой исторической геометрией и чуть ли не натурализмом предметов есть необходимое условие подобной работы; естественно, мы останавливаемся на отдельных решениях, которые могут быть связаны с первым впечатлением от Сакри-Монти, с подчеркнутым интересом к театру или к особому, смущающему зрителя пониманию истории. Это смущающее или раздражающее понимание истории всегда отличало мои проекты в глазах тех, кто должен был оценивать их или просто на них смотрел.
Сегодня я смотрю на копии своих проектов, которые оказались, скажем так, популярны, и это пробуждает во мне особый интерес, совсем не похожий на знаменитую негодующую фразу Пикассо, которая звучала примерно так: «Годами работаешь над чем-нибудь, а потом приходит кто-то другой и делает это прелестным».
Стоило бы поговорить о природе этого интереса или суждения, о том, что можно назвать плагиатом или просто копированием моих работ.
Меня это не слишком заботит, но копии, конечно, становятся неотъемлемой частью оригинальных работ.
