Научная автобиография полностью

И остается лишь вопрос качества, в котором оно проходит, а значит, и нашего способа существования в нем.

Поэтому мне остается только рассказать еще о нескольких произведениях, попытавшись упорядочить их по этому качеству.

Взявшись за эту научную автобиографию проектов, я все же не отказался и от мысли написать трактат; в том числе и потому, что традиционное устройство трактата сегодня неизбежно превращается в каталог.

Я нередко внимательно рассматриваю эти каталоги, но они не занимают меня.

Древние же рассматривали в трактатах качественные вопросы; архитектура теней Булле и исследования места или локуса у Палладио – не просто архитектурные автобиографии. Но во всех трактатах место, а значит, свет, время и воображение выступают как нечто, способное изменять и формировать архитектуру. Даже Гварини в своей одержимости математическими правилами, а может, как раз благодаря ей замечает, что «…по представлению Витрувия, следует, чтобы приспособиться к требованиям места, изменять симметрию, добавляя или отнимая какую-либо часть от правильных расчетов <…> дабы стало ясно, сколько можно отнять, чтобы приспособиться к месту, не нарушив гармонии»; однако далее он заключает: «Igitur statuenda est primum ratio Symmetriarum, a qua sumatur sine dubitatione commutatio» [«Таким образом, первым делом устанавливается основание соразмерности, от которого можно отступать без колебаний»].[15]

Отсюда и своеобразный анализ зданий: здания – это особые случаи, которые почти всегда отдаляются от prima ratio [первого довода], но ясно, что без него не может быть и изменения.

Конечно, все эти вещи и их качества предполагают некую меру. Как измерить количество и качество скоса в комнате, который я уже упоминал в этой книге? Как измерить качество падения лорда Джима, тем более что это падение, после которого он уже не сможет подняться?

Как измерить здания, если амфитеатр может превратиться в город, а театр – в дом?

Я рассказываю здесь о своих проектах, иногда повторяя то, что уже писал ранее, потому что я не вижу большой разницы между личной заметкой и описанием, между автобиографией и техникой, между тем, что могло бы быть и чего нет.

О каждом проекте можно говорить как о несостоявшемся любовном романе: сейчас он был бы лучше. И у каждого настоящего художника есть желание переделать – но не чтобы изменить (этого обычно хотят люди поверхностные), а чтобы испытать странную глубину чувства, посмотреть, какое действие развернется в том же самом контексте или как он, слегка изменившись, повлияет на действие.

Но я возвращаюсь к тому, что говорил – и еще скажу: о театре и о зеркале; и о том, что бывает, когда вы заново фотографируете старую фотографию, потому что никакая, даже самая совершенная, техника не избавит нас от изменения объектива и освещения и потому что в результате получится нечто иное. Разумеется, нечто иное. Наверное, это и есть автобиография здания, которую я усматриваю и в архитектуре, и в забвении архитектуры. Я с тем же успехом мог бы назвать эту книгу «Забыть архитектуру», потому что, говоря о школе, о кладбище, о театре, я на самом деле говорю о жизни, о смерти, о воображении.

Говоря об этих вещах и проектах, я в очередной раз собирался подвести итог своей архитектуре и своей работе. Я много раз пытался это сделать. А еще я думал, что последний проект, как последний увиденный город, как последние человеческие отношения – это поиск счастья, а счастье я понимал как своеобразный мир и безмятежность; счастье могло быть и беспокойным, но непременно окончательным. Поэтому любое осознание чего-либо смешивалось с удовольствием от того, что я могу это бросить: своего рода свобода, заключенная в опыте, как переход, необходимый, чтобы обрести меру вещей.

Я часто размышлял над фразой из Августина: «Господи Боже, давший нам все, пошли нам покой, покой отдыха, покой субботы, покой, не знающий вечера. Весь этот прекрасный строй очень хороших созданий, совершив свой путь, пройдет; у них будет свой вечер, как было свое утро».[16]

Но, конечно, завершение проекта выходит за границы архитектуры, а каждая вещь – лишь прелюдия к тому, что мы хотим сделать. Так я размышлял обо всем этом, глядя с венецианской террасы на фигуру Фортуны; я думал об этом и об архитектуре как машине, но машина архитектуры на самом деле оказывалась машиной времени.