Во времени и месте я нашел аналогию архитектуры, то, что я назвал «постоянной сценой человеческой жизни». И это тоже повлияло на мой интерес к театру, в том числе и к театру как месту; мне нравилась постоянная сцена театра Оранжа, ведь сцена в каком-то смысле всегда постоянна. Значительное влияние на меня оказали и большие амфитеатры Арля, Нима, Вероны; это места, определившие мое становление как архитектора. Белые на фоне прованского неба, они напоминали мне о местах ломбардского театра; об Арле я мог бы написать целый трактат по истории или архитектуре, или просто по частной истории… Здесь я понял, почему Жан Жене утверждает, что архитектуру театра еще предстоит открыть, но в любом случае она должна быть неподвижной, устойчивой и необратимой. Впрочем, это казалось мне применимым к любой архитектуре.
Эти элементы, существующие на границе аномального и привычного, глубоко созвучны мне; повсюду можно разглядеть неисследованный пейзаж, в истории человека просматривается география почти незнакомого города.
Я читал «Лавсаик» епископа Палладия, житие святого Антония, и меня завораживали монашеские города, монастыри, разбросанные по пустыне, кельи отшельников; в монастырях в пустыне жили тысячи людей, как в тайных городах, затерянных среди залитых солнцем просторов. Это измерение времени и пространства можно назвать архитектурой, как можно назвать архитектурным сооружением памятник. Я видел нечто подобное в Апулии, рядом с Лучерой: большой кратер, к которому практически невозможно подобраться, а в его вертикальных стенах выкопаны пещеры – мрачный амфитеатр, выжженный солнцем и в то же время холодный; это было место анахоретов, разбойников, проституток, бродяг, оно и до сих пор производит странное впечатление. Передо мной был древний город, альтернативный обычной общественной истории, так же как лишена истории – кроме истории истощения и разрушения тела и ума – была жизнь этих людей. Впрочем, и здесь оставались руины, руины элемента природного и в то же время выстроенного в отношениях с жизнью, которые все же существовали в этом одиночестве, – но руины, напоминающие расположенный неподалеку замок Фридриха, очертания арабского города, переплетение линий, контуров, тел, архитектурных материалов. На юге мне всегда нравились подобные места, судорожные, как дельфийские мистерии и мистерия сегодняшнего дня.
Поэтому с самого детства я находил в житиях святых и в мифологии достаточно противоречащего здравому смыслу, чтобы научиться ценить некоторое беспокойство духа, скрытую странность, нарушение личного порядка.
Я всегда знал, что архитектура определяется временем и чередой событий, и это самое время я тщетно искал, принимая его за ностальгию, деревню, лето; это было замершее время неопределенности, мифические севильские «cinco de la tarde
Так я приближался к идее аналогии, которая сперва представлялась мне полем возможностей, определений, которые приближались к сути вещи, отсылая друг к другу; они пересекались как маршруты поездов в местах пересадок.
Это смешение времени и пространства и привело меня к понятию аналогии. В этом поиске книга Рене Домаля «Гора Аналог» оказалась для меня невероятно важным чтением; она ничего не говорила мне об окончании поиска, но усиливала тягу к поиску. Я уже давно искал нечто подобное в математике и логике, и мне до сих пор кажется, что только математика может дать если не уверенность, то, во всяком случае, удовлетворение стремления к знанию, особый род наслаждения, более сильного и отстраненного, чем наслаждение красотой и моментом.
За пределами всего этого я обнаруживал беспорядок.
