Словно из чаши отпил я дремотной влаги летейской,
И в притупленной душе бедствий смягчается боль.
Чту я недаром богинь, мою облегчающих муку,
50 Хор геликонских сестер, спутниц в изгнанье благих,
На море и на земле меня удостоивших чести
Всюду сопутствовать мне, на корабле и пешком.
О благосклонности их и впредь я молю – остальной же
Сонм бессмертных богов с Цезарем был заодно:
55 Сколько послали мне бед, сколько есть на прибрежье песчинок,
Столько в морской глубине рыб или рыбьей икры.
Легче цветы сосчитать по весне, иль летом колосья,
Или под осень плоды, или снежинки зимой,
Нежели все, что стерпел я, кидаемый по морю, прежде
60 Чем на Евксинское смог левобережье ступить.
Но как я прибыл сюда, не легче стали невзгоды,
Рок злополучный меня также и здесь настигал.
Вижу теперь, что за нить от рожденья за мной потянулась,
Нить, для которой одна черная спрядена шерсть.
65 Что говорить обо всех грозящих жизни засадах —
Мой достоверный рассказ невероятным сочтут.
Это ль не бедствие – жить обречен меж бессов и гетов
Тот, чье имя всегда римский народ повторял!
Бедствие – жизнь защищать, положась на ворота и стены,
70 Здесь, где и вал крепостной обезопасит едва.
В юности я избегал сражений на службе военной,
Разве лишь ради игры в руки оружие брал.
Ныне, состарившись, меч я привешивать вынужден к боку,
Левой придерживать щит, в шлем облекать седину.
75 Только лишь с вышки своей объявит дозорный тревогу,
Тотчас дрожащей рукой мы надеваем доспех.
Враг, чье оружие – лук, чьи стрелы напитаны ядом,
Злобный разведчик, вдоль стен гонит храпящих коней.
Как, кровожадный, овцу, не успевшую скрыться в овчарню,
80 Тащит волоком волк и через степи несет,
Так любого, за кем не сомкнулись ворота ограды,
Гонят враги-дикари, в поле застигнув его.
В плен он, в неволю идет с ременной петлей на шее,
Или на месте его яд убивает стрелы.
85 Так и хирею я здесь, новосел беспокойного дома,
Медленно слишком, увы, тянется время мое.
Но помогает к стихам и былому служенью вернуться
Муза меж стольких невзгод – о, чужестранка моя!
Только здесь нет никого, кому я стихи прочитал бы,
Нет никого, кто бы внять мог мой латинский язык.
90 Cтало быть, сам для себя – как быть? – и пишу, и читаю,
Вот и оправдан мой труд доброй приязнью судьи.
Все ж я не раз говорил: для кого я тружусь и стараюсь?
Чтобы писанья мои гет иль сармат прочитал?
Часто, покуда писал, проливал я обильные слезы,
95 И становились от них мокры таблички мои.
Старые раны болят, их по-прежнему чувствует сердце,
И проливается дождь влаги печальной на грудь.
А иногда и о том, чем был, чем стал, размышляю,
Мыслю: куда меня рок – ах! – и откуда унес!
100 Часто в безумье рука, разгневана вредным искусством,
Песни бросала мои в запламеневший очаг.
Но, хоть от множества строк всего лишь немного осталось,
Благожелательно их, кто бы ты ни был, прими.
Ты же творенья мои, моей нынешней жизни не краше,
105 Недосягаемый мне, строго – о, Рим! – не суди.
Верно, Германия, край злополучный для Цезарей наших,
Пала, колени склонив, так же как мир остальной;
Может быть, весь Палатин украшают цветочные цепи,
Дымом застится день, ладан трещит на огне.
5 Меткой секиры удар разит белоснежную жертву,
Наземь алая кровь хлещет из раны струей,
В храмы приносят дары дружелюбным богам за победу
Цезарь и тот, и другой, свято обеты блюдя.
Юная поросль меж них, носящая Цезарей имя,
10 Взросшая, чтобы один правил вселенною дом,
И меж невесток дары за возврат невредимого сына
Ливия в храмы несет, как понесет их не раз.
С нею и матери все, и те, что своей чистотою
Непогрешимо хранят девственной Весты очаг;
15 Весь ликует народ, и с народом сенат, и сословье
Всадников – но без меня, малой частицы своей.
В дальнем изгнанье меня обошла эта общая радость,
Лишь отголоском сюда слабым доходит молва.
В Риме может народ воочию видеть триумфы,
20 Пленных вождей имена и городов прочитать,
Вдосталь смотреть на царей, бредущих с цепью на шее
Перед упряжкой коней в пышном убранстве венков,
Лица одних разглядеть – как меняет их время несчастий,
Грозные лица других, свой позабывших удел.
25 Спросит иной из толпы о делах, именах и причинах,
Станет другой объяснять, зная не больше, чем все:
«Этот, что гордо идет, багрецом сверкая сидонским,
Был в сраженьях вождем; этот – помощник его;
Тот, что в землю сейчас потупился с горестным видом,
30 Меч свой покуда держал, выглядел вовсе не так;
Тот вот, сердитый, чей взгляд до сих пор пылает враждою,
Словом и делом всегда первый войну разжигал.
Тот, из укрытья напав, окружил наше войско коварно:
Прячет недаром сейчас в космах отросших лицо.
35 Следом который идет, говорят, приносил не однажды
Пленных в жертву богам, жертв не желавшим таких.
Горы, что названы здесь, укрепленья, озера и реки
Кровью были полны, трупами были полны.
Друз в этих самых краях заслужил когда-то триумфы —
40 Право, достоин отца доблестный юноша был!
Видите, в сбитом венке тростниковом, с обломанным рогом,
Рейн, замутивший волну кровью своих сыновей.
Вон и Германия там, распустившая волосы в горе,
Непобедимый ее вождь попирает ногой:
