Вообще, всё то время, что прошло с момента их с Шерлоком разговора возле камина, Джон старался всячески избегать любых мыслей, способных вызвать у него даже тень сомнений по поводу принятого решения. Это было крайне сложно, особенно если учитывать то, что объект истинных королевских желаний — так и не угасших, несмотря на все старания, а лишь загнанных в самый дальний угол мятущейся души — находился возле Его Величества почти круглосуточно: днём — в своём реальном, вдохновлённом приготовлениями к свадебному торжеству образе, в котором Джон с каким-то злым азартом невольно пытался уловить хотя бы намёк на сдерживаемую печаль, а с приходом ночи превращаясь в яркие и чувственные грёзы, захватывающие монаршее сознание воплощением самых прихотливых фантазий и удивительной реалистичностью сновидений.
Просыпаясь по утрам от таких дразнящих и опьяняющих снов, Его Величество спешил к леди Морстен, чтобы напомнить себе о причинах, побудивших его сделать именно такой выбор. Мэри, совершенно оправившаяся после всех перенесённых тревог, встречала короля неизменно приветливой улыбкой, исключительно доброй и понимающей, щебетала что-то о парче и кружевах, рассыпалась в благодарностях за преподнесённые подарки — которые, кстати, тоже целиком и полностью были молчаливо перепоручены совести и вкусу всё успевающего Преданного — а Джон, в пол-уха слушая беззаботный голосок невесты, старался подавить в себе приступы глухой злобы. Уверенного, что бедная женщина ни в чём не виновата, короля, тем не менее, до алых сполохов в глазах бесила мысль, что его будущая жена может так спокойно лгать ему в лицо и даже ни разу не покраснеть при этом, не отвести взгляд, не смутиться. Да Бога ради! Леди Морстен не могла не знать о своём положении — слишком велик был срок, чтобы будущая мать продолжала оставаться в счастливом неведении относительно последствий приключившегося с ней несчастья! Но при этом на её милом личике не было даже малейшего намёка на печальную тайну, которую женщине приходилось хранить…
Джон мог понять причины, по которым Мэри старалась скрыть от него правду, но его невероятно коробила та виртуозность, с коей будущая королева играла избранную для себя роль. А больше всего Его Величество раздражала необходимость участвовать в этом дурацком фарсе. Господи, какой же это бред: делать вид, что веришь той, которая тебе лжёт! Начинать семейную жизнь с подобного жутко не хотелось. Разве об этом он мечтал, разве об этом видел сны в то благословенное время, когда его жизнь ещё не была так нагло испорчена грубым вмешательством Чарльза Магнуссена?
Выслушивая очередное бессодержательное щебетание леди Морстен, Джон снова и снова внутренне сжимался от неприятного, угнетающего душу чувства. «Ах, если бы вы знали, миледи, что вам незачем обманывать меня! Незачем придумывать уловки и оправдания, оскорбляющие нас обоих,» — думал он, вежливо кивая в ответ на невинную болтовню. Если бы он мог быть честным с этой женщиной! Но разве можно доверить сокрытую в королевском сердце тайну той, которая предала его, пусть даже и под угрозой жестокого насилия? К тому же, было в этом секрете то, что Джон не смог бы доверить никому — даже верному Лестрейду: если хотя бы одна живая душа узнает, что будущий наследник — ребёнок Преданного, всех участников этой безумной драмы ждут самые непредсказуемые, но, в любом случае, ужасные последствия. Допустить такого Джон не мог. А это значило, что отныне его жизнь будет наполнена ложью и лицемерием, как бы отвратительно это ни звучало.
На фоне подобных тоскливых размышлений Его Величество меньше всего беспокоили и случившаяся оттепель, и все вытекающие из неё возможности. Без всякого воодушевления приняв предложение миссис Хадсон и избавившись таким образом от её навязчивой, хотя и искренней заботы, король тут же безропотно перепоручил себя в руки Анджело, явившегося во главе целой армии лакеев готовить Его Величество к грядущему бракосочетанию.
— Господи, как же Вы бледны, мой король! — беспокоился камердинер, с тревогой всматриваясь в осунувшееся лицо Его Величества. — Невозможно же так изводить себя государственными заботами! Не ровен час, уважаемые гости решат, что Вы нездоровы или, того хуже, не рады предстоящему супружеству. Пойдут слухи, сплетни… Позвольте, я приглашу Джакомо: он настоящий художник своего дела, накладывает пудру и румяна так, что щёки расцветают, словно розаны, к нему многие придворные обращаются — и дамы, и кавалеры.
— Чтобы я уподобился раскрашенной кукле? — сердито фыркнул король. — Даже не вздумай мне больше предлагать такое, Анджело! Пудра, помада, румяна — этого мне ещё не хватало!
— Тогда хотя бы прикажите подать бокал вина или стаканчик бренди — возможно, Бахус сможет оживить Ваш лик не хуже искусника-Джакомо? — не унимался камердинер, совершенно удручённый бледным видом своего государя.
— Бренди? Перед венчанием? — засомневался король.
