Голос действовал успокаивающе, а длинные пальцы, незаметно поглаживающие запястья и кисти девушки, довершали начатое. Тело юной леди стало постепенно расслабляться, а вместе с ним — и скрутившиеся в болезненный узел нервы. Душу охватила сонная истома. Заметив это, мужчина подсел на скамью, подставив собственную грудь под безвольно опустившуюся голову леди Хупер. Его рука, скользнув ей за спину, продолжила ласковые поглаживания, подобно тому, как мать утешает испуганного или расстроенного ребёнка.
— Вам нужно отдохнуть, Молли, — слова вибрировали, проникая под кожу, растекаясь по венам не хуже настойки опия. — Завтра утром всё покажется совершенно иным, поверьте.
Девушке стало хорошо и уютно, а мысли, делаясь ленивыми, больше не стучали в виски назойливой капелью. Одна из них, не давая покоя, всё же заставила Молли поднять голову и взглянуть Шерлоку в глаза:
— Я всё испортила, да? Вы больше не захотите быть мне даже другом?
— Другом? — рука королевского секретаря, на секунду замерев, вновь продолжила свои благотворные манипуляции. — Почему же не захочу? Для меня это честь, и я клянусь вам, что буду самым надёжным и преданным вашим другом, миледи, — чуть наклонившись, мужчина совершенно по братски дотронулся губами до чела девушки. Вздохнув с облегчением, Молли вновь уронила голову ему на грудь и задышала ровно и глубоко.
Через несколько минут, убедившись, что его собеседница крепко уснула, Шерлок встал и, бережно подхватив её на руки, поднялся со своей ценной ношей по крутой лестнице башни. Остановившись возле отведённой леди Хупер опочивальни, он на мгновение задумался, но потом решительно толкнул ногой дверь в лабораторию: оставлять девушку на ночь без присмотра ему не хотелось. Уложив её на кушетку и заботливо укрыв пледом, мужчина подбросил несколько поленьев в почти что потухший камин и, разворошив жар под ними кочергой, вернулся к своим бумагам.
Бесцельно переложив с места на место несколько листов, он откинулся на спинку стула и погрузился в размышления.
Мысли, отпущенные на свободу, незаметно коснулись спящей на кушетке девушки. Её искренние чувства задели в душе Преданного струны, о существовании которых он даже не догадывался. Да и не могло быть в его выхолощенной и вымуштрованной душе подобных струн! Откуда им было взяться, если на любые личные симпатии было наложено строжайшее табу, подкреплённое вспышками боли в случае его нарушения? Одно дело — любовь к Хозяину, пусть даже и не совсем укладывающаяся в рамки принятых между Преданным и господином отношений, и совсем другое — дружеское расположение к девушке, заботу о которой ему даже не поручали. И все остальные эмоции, возникающие где-то в области сердца при виде несчастных больных, просящих о помощи, или женщины, умоляющей о встрече с детьми, или пьяного бродяги, после прикосновения к которому захотелось сразу же вытереть обо что-то руки. И еще — необъяснимый страх перед всеми этими чувствами и подспудное желание их избежать, спрятаться за толстой скорлупой отстранённости и равнодушия.
И причина не только в желании уйти от оглушающего болезненного разряда.
Шерлок задумался. Он уже давно не испытывал той боли, что была его постоянной спутницей во дворце эплдорского князя, являясь следствием не только пристрастия бывшего Хозяина к жестокому и извращённому сексу, но и постоянного, хотя и невольного нарушения приказов, абсолютно несовместимых с базовой личностью Универсала. «Боль — ваш союзник!» Что ж, у Шерлока, кажется, больше не было необходимости в этом союзнике.
Продолжая исследовать в себе то, что у людей было принято считать душой, Преданный не мог не сделать единственно правильный и всё объясняющий вывод: желание Хозяина Джона о том, чтобы Шерлок смог отыскать собственное, много лет назад потерянное «я», начало осуществляться, к тому же — семимильными шагами. Это было странно, удивительно и… пугающе. Но в то же время — и восхитительно.
Мысли роились в кудрявой голове, спеша и обгоняя друг друга.
Они не виделись с Хозяином несколько долгих недель. Разумеется, Джон перед отъездом Шерлока отдал ему приказ не чувствовать себя брошенным или обделённым хозяйским вниманием, но та светлая тоска, что постоянно пульсировала где-то в самом сокровенном уголке сердца, лишь обостряя предчувствие неизбежной встречи, не имела ничего общего с всепоглощающим отчаянием, на борьбу с которым во время разлуки с господином у Преданных уходило множество сил и энергии.
Связь с Джоном, не теряя прочности, не была удушающей и навязчивой, не ощущалась, как ошейник с цепью, всё более натягивающейся с каждым проведённым врозь днём, а, скорее, как тёплое и немного грустное чувство. Грустное — потому что сейчас они были не вместе.
