Шерлок старался не дышать, чувствуя, как твёрдый конец плети, орудуя под рубашкой, царапает кожу. Боли не было, завышенный продолжительными тренировками болевой порог не пропускал столь незначительных ощущений, но от фантазий повелителя Эплдора пробирала дрожь, которую было всё сложнее контролировать. Пока удавалось. Пока.
— И мы уж постараемся, чтобы они всегда были свежие. И рубцы, и забавы… Возможно, я даже до последнего оставлю тебе глаза… Мало ли, когда я захочу, чтобы ты что-то увидел… А потом, в конце, когда ты мне надоешь, перестанешь быть полезным… Я отдам тебя моим сорванцам. И лично прослежу, чтобы твоя работа за день не заканчивалась, пока хоть у кого-то в этом замке будет существовать к ней интерес. Хоть к одной оставшейся части твоего тела. Предполагаю, они явно тоже не захотят пользоваться твоими мозгами, твоим интеллектом, как думаешь? Это, конечно, в том случае, если ты не сдашься до того, как превратишься лишь в жалкое подобие человека. Я при любых раскладах останусь в выигрыше, ты же понимаешь?
Плеть резко дёрнулась в нетерпеливых руках, и полы сорочки разлетелись в стороны вместе в вырванными с мясом мелкими пуговицами. Джим, хохотнув, вскочил и занял место рядом с Хозяином, не сводя с его жертвы возбуждённого взгляда.
— Сними, — коротко приказал князь.
Шерлок, выпрямившись, но все ещё на коленях, скинул с плеч остатки кипенно-белого батиста. Одним движением высвободившись из рукавов, отбросил прочь пришедшую в негодность тряпку и, глядя исподлобья, замер в ожидании.
Князь Чарльз, придирчиво оценивая открывшееся взору грациозное тело, довольно втянул воздух в лёгкие:
— Ты сдашься, Ангел. Обязательно сдашься. Это лишь вопрос времени. — Он, не глядя, протянул свою плеть заскучавшему было Джиму и проворковал почти ласково:
— Постарайся пока быть умеренным! Я ещё хочу растянуть его сегодня несколько раз, мы славно позабавимся!
Приняв орудие предстоящей пытки, кареглазый Преданный без тени замешательства, не торопясь, подошёл к бывшему собрату. Склонившись сзади над кудрявой шевелюрой и наигранно вздыхая, протянул:
— А я предупреждааал тебя, красавчик! Ты мог бы взлететь! Вместе со мной, — он театрально покачал головой и, весело подмигнув и отойдя на пару шагов, отпустил первый затяжной удар, сразу же глубоко рассекая атласную, почти светящуюся кожу. — Теперь ты можешь только падать. Тоже полёт, но короткий. А каково будет приземление! Именно оно убивает, не так ли, Шерлок?
Джон молча смотрел на догорающую на столе свечу.
Он больше не метался по комнате из угла в угол, вопрошая неведомо кого: За Что?
Не пытался убедить себя, что письмо поддельное: положа руку на сердце, этот почерк он не спутал бы ни с одним другим, а аккуратно уложенные, оставленные рядом все ценные вещи Шерлока — перстень, амулет и скрипка — не давали шанса думать о спешке или насильственном принуждении.
Он больше не тряс в отчаянии за грудки, наконец, вернувшегося вместе с притихшей королевой, и теперь скорбно и с сочувствием смотрящего на него Грегори — единственного, кто всё знал, единственного, кто мог понять и тоже ни черта не понимал, — с требованием седлать уже коней и мчаться… Куда? Куда мчаться? Они оба знали: если Преданный что-то решил и делает, помешать ему ни один из простых смертных не в силе. Да и время было безнадёжно упущено…
Он больше не швырял в стену подвернувшийся под руку поднос с чем-то съестным, даже не определённым едва скользнувшим по нему взглядом, не пинал с силой и методичностью ножку огромного дубового стола, в надежде выплеском энергии и телесной болью заглушить ту, что выворачивала наизнанку душу.
Джон больше не спрашивал сам себя — что он сделал не так. Не потому, что он делал всё так, как надо. Нет. Вовсе не поэтому. А потому, что это было несущественно. Какие бы промахи он ни совершил за всё время в отношении своего Шерлока, он ЛЮБИЛ. И был абсолютно уверен — тот знает об этом.
Вот уже несколько суток, как Джон перестал перебирать в голове слова признаний, сказанные ими обоими друг другу. И невероятным усилием воли заставил себя хотя бы на некоторое время забыть, как бархатный и взволнованный голос его Шерлока повторял и повторял священную формулу: мои тело и разум, и сердце, и душа — твои…
Забыть… Действо — почти невозможное, болезненное до предела, до зубовного скрежета и рвотных позывов. Впрочем, настолько же убийственной представлялась и память об этом. Он не знал, что лучше: куда ни кинь… О, Шерлок, что же ты наделал… Как бы Джон хотел, чтобы это чувство опустошенности и отчаяния покинуло его хоть на минуту! Хоть на секунду. Хоть на миг позволив очистить мозг и дать вздохнуть полной грудью, а не тем, сжавшимся в комок нечто, которое ноет и свербит… Он бы знал, он бы понимал, что облегчение не надолго, что боль вернётся, но был бы благодарен за передышку… Жаль, что она — боль — и не собиралась уходить. Смирись.
