И всё же, невзирая на все надрывные потуги, ни единого воспоминания о Джоне стереть не получалось — разве что, задвинуть поглубже, в самый дальний угол Чертогов. А тщательно выстроенная система внутренних запретов под воздействием варварских истязаний, помноженных на тоску и отчаяние обрекающего себя на одиночество Преданного, временами будто истончалась, позволяя чувствам и ощущениям прорываться наружу, словно росткам, пробивающим камень в поисках солнца. И тогда, до хруста стиснув зубы и закрыв глаза, надеясь лишь на расстояние и на гнев обманутого короля, Шерлок с остервенением непривычно молился каким-то высшим силам, чтобы волны этой опасной и разрушительной правды не докатились до его Джона.
Потому-то подобные антракты в осуществлении извращённых фантазий эплдорского князя были незаменимы для того, чтобы, собрав в кулак всю приобретённую за время пребывания рядом с шотландским королём свободную волю, снова укреплять иллюзорный барьер спасительного для Его Величества обмана, само наличие которого действовало на душу Преданного так же мучительно, как все садистские ухищрения прежнего Господина — на истерзанное тело.
Прохладная вода, стекая ручейками по спине и бокам, пощипывая, слегка остужала воспалённые язвы незатянувшихся ран, собираясь у ног мутной лужей. Двое слуг попеременно обливали его из вёдер, смывая пот и кровь с израненной кожи насаженными на длинные рукояти губками, — очередная прихоть Его Светлости, должная подчеркнуть, что в глазах князя Шерлок является не более, чем красивым животным, но никак не заслуживающим хоть какого-то уважения сыном божьим. Впрочем, направляясь в Эплдор, Преданный на что-то иное особо и не рассчитывал, поэтому подобные унижающие человеческое достоинство демонстрации оставили его почти равнодушным, как и излюбленные старым Хозяином аксессуары — ошейник из толстой кожи и такие же браслеты на щиколотки и запястья с вделанными серебряными кольцами, при желании используемые в качестве мягких кандалов — которыми обязательный Моран собственноручно украсил обнажённое тело пленника после того, как купание завершилось.
Круглолицый пухленький цирюльник ловко сбрил слегка отросшую щетину, старательно отводя испуганный взгляд от следов княжеской «любви» на всё ещё не утратившей упругость и атласную гладкость коже. Когда с сомнительным туалетом было покончено, суровый конвоир, не обременяя себя лишними словами, вновь вернул узника в пыточную.
В заполненной душным сумраком камере никого не было, а на массивном дубовом столе Преданного поджидали миска с какой-то неприхотливой снедью и чаша с водой — голод и жажда могли существенно сократить так понравившуюся Его Сиятельству забаву, а потому пока не входили в перечень применяемых к Шерлоку «пристрастий».
Не горя желанием продлевать князю полюбившуюся потеху, но имея для этого собственные весомые резоны, Преданный попытался впихнуть в себя предложенную пищу. Есть не хотелось, к тому же, один вид потемневших от времени дубовых досок вызывал приступы подступающей к горлу тошноты. Его многократно насиловали на этом столе: и неторопливо-размеренный герр Магнуссен, и неистово безумствующий Джим, а порой, когда Хозяин не мог, а его фаворит был занят чем-то более важным, и бесстрастный, как каменное изваяние, Моран, использовавший для этого иногда собственный внушительный детородный орган, а иногда, если таковым был каприз Его Светлости, неизменно наблюдающего за происходящим, омерзительное приспособление с вполне безобидным названием «груша», лепестки которого во время жестокого действа всё же оставались закрытыми — похоже, князь Чарльз не торопился калечить свою добровольную жертву, растягивая удовольствие.
Именно эти, не такие уж и травмирующие для плоти издевательства оказались для Шерлока самой мучительной пыткой — не только в сравнении с уже перенесёнными, но, как он подозревал, и ещё предстоящими. Это было довольно странно и даже необъяснимо, ведь удовлетворение Господина любым способом входило в перечень самых обычных для всякого Преданного заданий, но человеком, который был теперь неотъемлемой частью возрождённой личности бывшего воспитанника Школы, подобное насилие воспринималось как нечто ужасающее и невыносимое, заставляющее умирать снова и снова самой отвратительной из смертей каждый раз, когда плоть разрывала чья-то жадная похоть. В такие моменты Шерлоку казалось, что истязатели насилуют не только его, но и того, кому его тело, разум, сердце и душа принадлежали не только по праву установленной Связи, но и по древнему, как сам мир, закону истинной любви.
