И всё же, невзирая на показную убеждённость в необходимости и благополучном исходе предстоящего мероприятия, которой Джон несколько дней подряд лихо бравировал перед тревожно-скептически настроенным возлюбленным, молодой монарх прекрасно понимал, что во всём его красноречии, исходящем, скорее, от чувств, нежели от ума, вряд ли можно найти аргументы, достаточно весомые для взыскательного разума Шерлока. Собственные переживания и опасения, каким-то чудесным образом скрытые не только от наблюдательного взора Преданного, но и от разоблачения проницательной Связи — если, разумеется, Холмс попросту не позволил любимому самодержцу пребывать в приятном заблуждении на этот счёт — нет-нет да и омрачали монаршее чело некоторой сомнительной нерешительностью, придавая ожиданию томительный привкус.
Стоит ли удивляться тому, что после подобных двухнедельных треволнений, когда королевский кортеж со знатными визитёрами наконец остановился у парадного входа эдинбургского замка, Джон не мог оторвать глаз от Шерлока, в свою очередь внимательно наблюдавшего за выходящей из кареты королевой. Заметив, как предательски дрогнув, губы Его Высочества поджались, а зрачки, наоборот, расплылись агатовыми кляксами по потемневшей бирюзе, Ватсон невольно проследил за взглядом возлюбленного, которым тот — скорее по привычке, нежели осознанно — изучающе ощупывал высокую стройную женщину, опирающуюся на учтиво предложенную ей руку Императора.
Вряд ли кто-то из многочисленной придворной публики, встречающей высокородных гостей на широком замковом дворе, мог бы заметить волнение или тревогу в облике благородной аристократки, привыкшей с достоинством и поистине королевской выдержкой принимать не только удары, но и подарки своенравной судьбы — разве что самые дотошные отметили некоторую бледность, которую легко можно было списать на утомительное путешествие. Но Джон каким-то шестым или седьмым чувством угадал и бессонные ночи, проведённые в мучительных размышлениях и горячих молитвах, и обильно пролитые слёзы, наполненные не только сладостью вновь обретённой потери, но и горечью пугающей непредсказуемости, и страх сделать что-то не так, причинить боль или нанести вред, и трепетную неугасимую надежду, и безграничное желание поскорее прижать к сердцу того, по кому оно — несчастное материнское сердце — бесконечно истосковалось.
Не доверяя собственной интуиции, Ватсон сперва даже усомнился в реальности открывшихся ему прозрений — вполне вероятно, что это прихотливая монаршая фантазия наделила гордую англичанку отражением его личных чувств и действий, на которые Шотландец точно был бы способен, окажись он на месте Её Величества. Но уже через секунду, к своему огромному удивлению, шотландский правитель получил подтверждение этим зыбким ощущениям, причём из источника, сомневаться в котором было совершенно невозможно: связующая Хозяина и Преданного нить тревожно дрогнула, натягиваясь до предела, как и всегда в минуты глубоких потрясений, и Джону вдруг показалось, что он видит королеву глазами Шерлока. В голове ясно зазвучали произносимые голосом Холмса чёткие и отрывистые умозаключения: «Давно не спала. Много плакала. Похудела. Взволнованна, но старается скрыть. Испытывает страх…» И за всеми этими сухими фактами, не ускользнувшими от пытливого внимания гениального мужчины, явственно проступала странная растерянность и почти трогательная беспомощность — не слишком искушённый в совсем недавно открывшемся перед ним мире эмоций, Шерлок не до конца понимал, как трактовать увиденное.
Успев лишь краем сознания удивиться новым возможностям, предоставленным непредсказуемо развивающейся Связью, Джон поспешил прийти на помощь обескураженному возлюбленному, восполняя возникшие пробелы собственным немалым опытом и житейской мудростью. Сердце, которое без преувеличений можно было назвать подлинным проводником света, слившись воедино с гениальным интеллектом, без труда открывало перед ним сию тайну, щедро делясь выводами, истинность коих тут же находила подтверждение в самих объясняемых фактах.
«Всё верно, любимый. Всё верно. И забудь о жёсткой логике — то, что ты видишь, продиктовано чувствами! Чувствами к тебе, Шерлок, разве не понимаешь? Конечно, она переживала — за тебя. Очень хотела увидеть и страдала от того, что это невозможно: каждый прожитый в разлуке день был для неё мукой, лишающей и сна, и аппетита. А ещё она беспокоится о том, как ты её примешь, боится сделать что-то не так, навредить… И сейчас держится изо всех сил не только потому, что того требуют статус и этикет, но и, прежде всего, от нежелания давить на тебя. Вглядись получше, неужели не ясно? Неужели тебе на самом деле не ясно?»
