Почти благоговейный шёпот выбил Джона из колеи окончательно. Ну да, скрипка хранилась, как достаточно ценный предмет, король получил её в честь какого-то торжества в качестве презента от итальянского монарха, но это же просто скрипка? Просто вещь?
— Это всего лишь инструмент, который давно пора использовать по назначению, а не заставлять пылиться в чёртовом сундуке. Возьми её, Шерлок. Пусть это будет моим подарком.
Шерлок, часто моргая, всё ещё переводил ошарашенный взгляд с сокровища, вдруг оказавшегося в его руках, на короля и обратно, лаская взглядом изящный корпус, тонкий гриф и чуть ослабленные при хранении струны.
— Это нельзя дарить, Ваше Величество, — наконец, прошептал он, — не… слуге. Это же целое состояние…
До Джона начало доходить. Парень, сам столько лет пробывший чьей-то вещью, конечно же, не привык получать дары. Тем более, дорогие. Да, Боже мой! Джон готов был поручиться, что подобное происходит сейчас с его Преданным впервые! Рабов не сильно-то балуют, правда?.. Щеки Его Королевского Величества разрумянились от удовольствия — осознавать, что он, Джон Ватсон, стал первым, кто нарушил это правило для Шерлока, было почему-то чертовски приятно. Черт с ним, с Ам… Амати?! Какое бы имя не имел этот залежавшийся в сокровищнице инструмент — оно того стоило. Стоило этого выражения на тонком и обычно невозмутимом лице его подопечного. Однозначно.
— Шерлок, — Джон уселся на софу, скрестил пальцы на подтянутом к себе колене и, как только мог тепло, вновь попросил: — Сыграй, а?
Тот, всё ещё пребывая в шоке от осознания происходящего, но не смея перечить государю, почти не дыша, извлёк из футляра смычок, точным выверенным движением слегка подкрутил винт, натягивая ослабленный волос, и взялся за нашедшуюся тут же канифоль. Придирчиво оценив пористость камня, он нежно, почти любовно, провёл им несколько раз вверх-вниз по струне, и, лишь оставшись довольным результатом, потянулся за скрипкой. Инструмент, добытый за тонкий гриф и аккуратно приложенный к плечу, моментально стал казаться продолжением тонкой фигуры, а опытные пальцы, проделав предварительные и оставшиеся для Джона такой же загадкой, как и всё остальное, манипуляции с колками, легли на предназначенное им место.
Помедлив секунду, Преданный поднял взор на своего господина: от былой непроницаемости молодого скрипача не осталось и следа. Выражение глаз юноши являлось настолько неожиданным, что сцепленные руки монарха нелепо дрогнули, а горло перехватил спазм — исполненная щемящей благодарностью и одновременным смятением прозрачная зелень затягивала не хуже морских глубин, так похожих и цветом, и бездонностью. Король моргнул, пытаясь избавиться от наваждения, но тут, легко взмыв в воздух, смычок лёг на струны, и музыка полилась…
Сначала Она струилась весенними ручейками, утренними трелями, запахом цветущего вереска, обволакивая и зовя за собой, роняя в свежесть, дразня началом и пробуждением, окуная в прохладу и безмятежность. Она была нежна и полна какой-то удивительной девственностью и чистотой, как первый поцелуй… Как непорочная любовь. Роса на траве, луч солнца в лазурном небе, плеск ласковой воды на мелководье… И Джон невольно потерялся в ней, потянулся за её переливами, охотно растворяясь в светлой и волшебной сказке…
Но с каждой минутой, сливаясь ручейками в потоки горных рек, трелями в хор стройных голосов, травами в поля колышущегося на ветру цвета, мелодия обретала мощь, прирастала мечтой, начинала сладко томить странным и непознанным, и уже не просто влекла — подхватывала мощной волной, обещала и пела. О силе красоты, о несокрушимости влечения, о бескрайности стихий… Смычок летал в умелой руке, серо-зеленые глаза горели и влекли… Джон погружался на глубину… Он почти утонул, почти пропал в ней, без желания выбраться, влекомый лишь жаждой познания и открытий, когда резкая смена тональности вырвала его из очередного зыбкого транса.
В одно мгновение резануло лёгкие, стало нечем дышать. Буря. Ураган. Смятение. Боль. Скрипка больше не манила, не затягивала в нежность, не обещала нирваны. Она звенела отчаянием, стонала натянутыми до предела снастями, обрушивалась ледяной водой. Молнии в грозовом небе сменялись мраком бездонных и зловещих ущелий, свист кнута перемежался с хлёстким звуком пощёчин, криками о пощаде, стонами и мольбами. Это было странно. Это было страшно. Это было безумно. И это странное и безумное держало, не отпускало, не хуже призывов неизведанного, не позволяло требовать прекратить, не допускало попросить передышки. Спина покрывалась холодным потом, зубы сжимались до скрежета, рука тянулась к захлебывающемуся в неистовом темпе сердцу.
