— Нет, ты!
— Ты сказал, что я играю неправильно!
— Ты играл неправильно! Лошади не летают!
— В моей игре летали!
Спорили, как дети. Абсурдно, глупо. Но с каждым словом снег слабел. Детская ссора ломала взрослый морок.
— А потом дед склеил! — Лазарь высвободил руку. — Сказал — теперь у лошадки две половинки, как у вас!
— Две половинки одного целого!
Соединил.
Щелчок.
Снег исчез. Просто растаял за секунду. Братья упали на твердую землю.
А перед ними стояла девочка. Лет семи, в белом платьице. Смотрела серьезно, по-взрослому.
— Кто ты? — спросил Гордей.
— Никто. — Голос старше, чем вид. — Просто память. Но не ваша.
— Чья?
— Того, кто создал морок. Он тоже хотел семью. Идеальную. Вечную. — Она грустно улыбнулась. — Не получилось. Никогда не получается.
— Ты...
— Была. Давно. Сейчас — просто функция. Но вы... вы ее сломали.
— Что сломали?
— Иллюзию. Своим выбором. — Подошла ближе. — Знаете, сколько людей выбирают остаться? Почти все. А вы — нет. Почему?
Братья переглянулись.
— Морозовы не бросают своих, — сказали хором.
— Даже если
— Особенно тогда.
Девочка кивнула.
— Понятно. Что ж... идите. Морок слабеет. Скоро рассыплется совсем.
Развернулась, пошла к дому. На ходу начала таять. Как снежная фигурка весной.
— Эй! — окликнул Лазарь. — А ты?
— А я останусь. Кто-то должен выключить свет. — Обернулась. — Спасибо. За то, что не поддались. Это... обнадеживает.
Растаяла. Только лужица на земле.
Братья встали. Огляделись. Дом все еще стоял, но терял четкость. Размывался, как акварель под дождем.
В окне мелькнула тень. Мама. Махала рукой — прощалась или звала?
Лазарь поднял руку. Помахал в ответ.
— Пока, мам. Прости за все.
Дом сложился как карточный. Беззвучно, красиво. Остался только фундамент и запах дыма.
А из дыма шагнул человек. Высокий, в черном плаще. Лицо скрыто капюшоном.
— Интересное шоу, — голос знакомый. — Не каждый день видишь, как живые отказываются от рая. Три тысячи лет в Нави. Судья мертвых. Страж границ. — Пнул обгоревшую доску. — Иногда думаю — а что, если бы выбрал иначе?
— Никогда не поздно измениться.
— Для богов — поздно. Мы стали функциями. Ты — Зима. Я — Смерть. Он — Гром. — Махнул рукой. — Роли, а не личности.
— Грустно.
— Невыносимо. — Помолчал. — Но вы... вы еще можете выбирать. Цените это.
Взмахнул рукой. В воздухе открылся портал.
— Новый мир ждет. И времени мало.
— Почему помогаешь?
— Не помогаю. Просто... любопытно. Что вы выберете в конце. — Отвернулся. — Идите. И... постарайтесь не стать мной.
Братья направились к порталу. У самого края Лазарь обернулся.
— Эй! А кто написал твою роль?
Чернобог замер.
— Что?
— Ты сказал — мы стали ролями. Кто-то же их написал. Кто?
Долгое молчание.
— Не знаю, — наконец ответил бог. — И это самое страшное.
Прошли сквозь портал. За спиной остался разрушенный морок, усталый бог и вопрос без ответа.
***
Вышли в знакомом месте. Поляна, догорающий костер, храпящий Степаныч.
Будто и не было ничего. Только лошадка в руках — целая теперь — доказывала реальность пережитого.
— Сколько прошло? — Лазарь проверил телефон. Мертвый, как всегда.
— Понятия не имею. В Нави время свое.
Сели у костра. Молчали, глядя на угли. Переваривали случившееся.
— Жалеешь? — спросил Гордей.
— О чем?
— Что не остались. Хотя бы на ночь.
— Каждую секунду. — Лазарь усмехнулся. — Но правильно сделали.
— Почему?
— Потому что жалею. Если бы остались — не жалел бы.
— Логика уровня «болит — значит, живой».
— Она и есть.
Степаныч всхрапнул, перевернулся.
— Французы... в обход... фланг держать...
— Даже во сне воюет, — покачал головой Гордей.
— Двести лет одно и то же сражение. — Лазарь подкинул веток в костер. — Думаешь, он помнит?
— Что?
— Ну... счастливые моменты. До войны. Семью, дом, обычную жизнь.
— Наверное. Иначе с чего бы ему возить нас?
— Может, мы напоминаем?
— Может.
Из темноты донесся вой. Далекий, но приближающийся.
Разбудили Степаныча. Тот вскочил, хватаясь за несуществующее ружье.
— А? Что? Где французы?
— Спокойно, воин. Пора в путь.
— Уже? — он потер глаза. — Я же только задремал...
— Ты три часа храпел.
— Клевета! Я не храплю!
Собрались быстро. Погасили костер, проверили снаряжение.
Пошли в темноту. Степаныч впереди, братья следом. Обычный марш по Нави.
Только теперь Лазарь то и дело оборачивался. Казалось, за спиной мелькают тени. Родители, провожающие в дорогу.
Но это были просто тени. Навь полна ими.
— Не оглядывайся, — тихо сказал Гордей.
— Не оглядываюсь.
— Врешь.
— Вру.
Улыбнулись. И пошли дальше. К новому миру, к судьбе, к концу пути.
А снег начал падать снова. Но теперь — прозрачный. И в каждой снежинке — крошечная вспышка. Как лампочка.
Как предупреждение.
— Гор, это не иллюзия?
— Нет. Это предупреждение.
— О чем?
— Узнаем. К сожалению, скоро узнаем.
***
Снег падал всю дорогу. Прозрачный, мерцающий, неправильный. Степаныч косился на него, но молчал. Видел такое раньше? Или просто устал удивляться?
Шли молча. Каждый думал о своем.
Лазарь — о маме. Настоящей, не идеальной. Которая пила, плакала, но любила. По-своему, как умела.
Гордей — об отце. Который умер слишком рано. Не успел научить главному. Или успел — самой смертью?
