Вот он я, сижу рядом с другом, к которому испытываю большое уважение, а он умоляет сохранить жизнь его кузену. Казалось, будто связь плетения Вирги между нами распустилась, оставив лишь несколько истрепанных нитей. Хуже того, я понял, что не могу ответить на мольбы Джованни. Расстояние между нами слишком велико, хоть мы и сидим рядом. Вот что самое ужасное.
Все мы ищем доверия и общества других людей. Это естественно. И необходимо. Немногие создания Амо могут жить без любви и компании. И все же в то мгновение, когда Джованни с волнением ждал моего ответа, я понял, что мои губы не желали произносить обязательство, которое хотело дать сердце. Я понял, что не хочу чинить порванные связи нашей дружбы.
Быть может, вы подумаете обо мне плохо. Мы идеализируем доверие и дружбу Севиуса и Ривуса, солдат, которые были как братья и никогда, ни при каких обстоятельствах – даже самых ужасных – не предавали друг друга и не отказывались прийти на помощь. Все мы хотим считать себя столь же верными. Но мифы – плохой учебник, когда слова становятся покровами, а фаччиоскуро – бритвенно острым искусством.
Вот с чем я столкнулся: боязнь поверить – дилемма Арахеи. Сделка с пауком. Вопрос истинных сущностей.
Был ли кузен Веттино опасным человеком или простым дураком? Можно ли было верить его клятвам? Мог ли он вновь присоединиться к заговорщикам? Был ли он искренним – или просто испугался, потому что его друзей стерли в порошок? Осмелюсь ли я проявить милосердие? Хватит ли мне смелости подарить прощение тому, кто ходил одними путями с людьми, желавшими вонзить кинжал мне между ребер? И еще более мрачный вопрос: знаю ли я Джованни? Он был моим другом. Я считал его хорошим человеком. Но Пьеро я тоже называл своим другом. Что я знал? Чему мог верить? Что было истинным? Все это было мне неведомо. Сокрыто, как царство Скуро.
И все-таки я до сих пор стыжусь того, что сказал Джованни в тот день.
– Не мне решать.
Слова труса.
– Но… ты архиномо ди Регулаи, – возразил Джованни. – Признанный. Ты прошел Вступление… – Он покраснел, осознав, что зря упомянул мой день имени – ту самую причину, по которой мы теперь вели переговоры, сами в этом не признаваясь. – У тебя есть власть, – неубедительно закончил он.
Хотел бы я ответить хоть что-то, хотя бы проклясть кузена Джованни и его заговоры. Хотел бы я обнять своего доброго друга и вручить ему дар милосердия – или встать и пообещать отомстить. Теперь, оглядываясь назад, хотел бы я сделать выбор.
– Скажи своему кузену, чтобы подал прошение Каззетте. Если Веттино невиновен, Каззетта об этом узнает и не причинит ему вреда.
Джованни поник. Джованни, который всегда был добрым, достойным и мудрым, всегда был надежным. Но я боялся – и больше не верил даже тем, кто заслуживал доверия. Я видел, что причинил ему боль, и отчаянно желал взять свои слова назад. Но я боялся – и потому не сделал этого.
По сей день я помню отчаяние Джованни – и по сей день испытываю стыд. Друзей нужно ценить. Они заслуживают хотя бы откровенности.
Оглядываясь назад, я сожалею о многих своих провалах и слабостях, но мой провал с Джованни по-прежнему как шип в сердце. Я был не тем человеком, каким себя представлял. Сидя за доской, я не притворялся лучшим мечником, или мастером фаччиоскуро, или отъявленным хитрецом.
Но я считал себя хотя бы верным другом.
Вот чего я лишился, когда убийцы бросились ко мне с мечами.
Они не лишили меня жизни.
Они лишили меня доверия и достоинства.
Най. Если быть честным перед Леггусом, я сам отказался от доверия и достоинства – из страха, что они погубят меня.
Охота Каззетты не кончалась. Но, вопреки мнению некоторых архиномо, он не был одержим жаждой убийства.
Каждый публичный акт мести был просчитан и выверен, поскольку за каждое имя, отправленное к Амо, мы получали новые имена – и с их помощью начали различать гобелен предательства, который долгое время был скрыт от наших глаз.
Каждое имя было ниткой – и чем больше ниток мы тянули, тем четче видели большое плетение, постепенно раскрывая великолепное произведение искусства, с множеством цветов и фигур. Можно было подивиться открывшейся перед нами картине, несмотря на ее злобу… Картине столь изящной, столь изысканной в деталях.
Когда картина оформилась, в ней, конечно же, нашлось место доверчивому кузену Джованни, потому что это было пестрое собрание имен и братств, движимых разными страстями, но объединенных ненавистью к нашему имени.
