И я не был готов, когда Джованни пришел с просьбой помиловать его кузена. Джованни, мой друг, который помнил все Законы Леггуса, и читал Авиниксиуса под цветущими абрикосовыми деревьями, и оттачивал остроту своего ума при помощи принципов Плезиуса, и упустил лошадей своих приятелей. Ученый, веритас и амикус нашей компании обратился ко мне с прошением не как к другу или ровне, но как к архиномо. Ко мне. К простому Давико. Не к моему отцу. Не к Мерио, Агану Хану или Каззетте.
Ко мне.
– Конечно же, он пришел к тебе, – сказала Челия. – Только ты достаточно мягкосердечен, чтобы выслушать его.
И я выслушал. Мы с Джованни сидели в нашем летнем саду, возле сине-зеленых прудов, заросших кувшинками, охлаждающих воздух под колоннадой по периферии нашего куадра. Мы пили сладкий чай, ели горькие пардийские сыры и делали вид, будто мы добрые друзья, а не негоцциере[61] за доской.
Ярко светило вечернее солнце. Лаванда и шипник с шелестом качались под тяжестью садившихся на цветы пчел. В фонтанах журчала вода, Калиба поднимал ковш, чтобы окатить своих купающихся фат удовольствий.
В садах царило спокойствие, но глаза Джованни метались из стороны в сторону. Они метнулись, когда Анна тихо приблизилась, чтобы налить нам еще чая, и когда с балкона над куадра донесся смех Челии. Но больше всего взгляд Джованни привлекали Аргонос и Феррос, ромильские солдаты, которых Аган Хан приставил охранять меня. Они стали заменой Полоноса и Релуса – и тяжелым воспоминанием о потере, более тяжелым, чем если бы павших не заменил никто.
Однако для Джованни они символизировали нечто иное, поскольку его взгляд метался, как у кролика, стоило солдату переступить с ноги на ногу или почесаться. Вот что сотворила моя семья. Даже здесь, под защитой моего имени, находясь в моем доме как друг, разделяя со мной пищу и вино, Джованни боялся нападения.
И все же он боялся.
То, что он решился прийти в наш палаццо ради кузена, многое говорило о преданности своей семье.
– Его всегда привлекала альтус идеукс, – сказал он, после того как мы немного поболтали ни о чем. – Это его слабость.
– Альтус идеукс? – Я изумленно посмотрел на Джованни. – Это так теперь называются заговоры с целью убийства?
– Я не оправдываю Веттино, – сказал Джованни. – Вне всяких сомнений, он дурак. Круглый дурак. Но таким же дураком был Береккио, когда Калиба пообещал помочь ему переспать с Сиеннией. Наш Веттино читает брошюры проклятого священника Магаре и думает, будто банки разводят гадюк, а служители церкви должны ходить босиком. Он сидел вместе с Пьеро, а тот болтал про Каллендру, которая восстанет во славе, когда ею будут править номо нобили ансенс. – Он устало махнул рукой. – Эти разговоры заполнили его голову глупостями. Кто-то говорит ему, что он праведник, а он верит. Кто-то говорит, что его угнетают из-за имени, а он верит. Но в нем нет злобы.
– Так, значит, он невиновен, хотя его сообщники пытались меня убить?
– Я не говорю, что он невиновен! Я тоже там был! Я видел, как Пьеро занес клинок. Видел, как погибли хорошие люди. И я сбежал, как и ты. – Он с мольбой протянул ко мне руку. – Но Веттино там не было. Он не заносил клинок. Он не участвовал в их заговоре. Да, это были его друзья. По крайней мере, его знакомые. Люди, с которыми он пил и чью философию разделял. Но он не брал в руки меч.
– Он знал о заговоре?
Джованни отвел глаза.
– Он знал, что они планируют убийство? – настаивал я. – Он ничего не сказал? Тебе? Нам?
– Я… – Он покачал головой. – Веттино говорит, что ничего не знал.
– Но ты не поклянешься в этом своим именем.
– Я не могу знать наверняка.
Я горько улыбнулся:
– Ты говоришь как истинный маэстро ди литиджи, произносишь перед Леггусом лишь то, что знаешь. Не больше и не меньше.
– Я клянусь, что в его сердце нет зла.
– Это напоминает очередную клятву Леггусу. Если он не виноват, зачем тревожиться?
Джованни кинул на меня мрачный взгляд.
– Стилеттоторе твоей семьи не славится сдержанностью. Половина друзей моего кузена уже мертвы, несмотря на то что они не нападали на тебя со сталью. Теперь Веттино прячется за городом, каждый день ожидая, что какой-нибудь крестьянин продаст его имя за золото Регулаи. Он не может спать, потому что боится визита демона Каззетты. – Джованни стиснул мои руки и с мольбой произнес: – Он просто хочет вернуться домой. Он обещает отречься от таких друзей и больше никогда не говорить плохо о вашей семье. Пожалуйста, Давико. Ради меня. Помоги Веттино. Пощади его. Я сказал ему, что твое слово крепко. Сказал, что ты добр.
Джованни искренне просил за своего кузена, и в этот момент – в большей степени, чем во время нападения, или нашего отчаянного бегства, или последовавшей кровавой мести – я понял, что для меня все изменилось.
Най. Не изменилось. Сломалось.
