– Думаешь, я не знаю своих обязательств? – огрызнулся я. – Думаешь, у меня скользкие руки?
Отец рассмеялся.
– Этот символ Наволы принадлежит тебе? – Он поднял печать калларино. – Нет. – Он обвел руками комнату. – Это твой палаццо? Нет. – Его лицо стало суровым. – А обязательства наших союзников?
Я промолчал, но мы оба знали ответ.
– То, что ты можешь предложить Челии, исходит от меня, потому что я содержу тебя. И что бы ты ни думал о своих обязательствах, я поклялся отцу Челии, что она будет хорошо устроена в обмен на его верность и покорность. Ты хочешь нарушить мое обязательство ее отцу? Хочешь, чтобы я сказал ему: «Ах да, сиа Челия, ваша дочь, теперь рабыня моего сына…»
– Я этого не говорил!
– «…И теперь ее будут обходить стороной, она никогда не сможет достойно выйти замуж, и нельзя исключать, что позже она ему надоест и он бросит ее, а ее дети от него, бастарды, отправятся в наши дальние ветви». Ты пойдешь к патро ди Балкоси, который сдержал свои обязательства и расстался с дочерью ради своей чести – и который теперь зависит от моих обязательств и моей чести, – и скажешь, что хочешь сделать из его дочери игрушку для постельных утех?
Меня возмутило то, какой грязной он выставил мою любовь к Челии.
– Она нужна мне не для этого!
– Что ж, быть может, не только для этого. – Он усмехнулся. – Давико, сын мой, у тебя доброе сердце, пусть и неразумное. Если ты считаешь себя другом Челии, помоги ей удачно и выгодно выйти замуж и не вмешивайся. Она в любом случае выйдет замуж, а ты найдешь свою партию. Тут нечего больше обсуждать.
– Я женюсь на ней, и будь ты проклят!
Отец умолк. Я вскочил на ноги и схватился за кинжал. Ярость вела меня. Я хотел выхватить клинок и вонзить в его сердце, наконец научить его относиться ко мне с уважением, перестать презирать меня.
Стиснув губы, отец смотрел на мой бушующий гнев.
– Прости меня, моя кровь, – сказал он. – Я думал, ты не дурак.
Я бы ударил его. Прикончил бы на месте, отправил бы его душу к Скуро и плюнул бы на труп – но тут заметил рядом, на столе, драконий глаз. И внезапно меня охватило чувство, будто он наблюдает за нами. Наблюдает – и ждет, когда прольется кровь. Он хотел, чтобы кровь моего отца пролилась на стол. Свернувшийся внутри драконий голод, шевелящееся, извивающееся змеиное желание увидеть кровопролитие. И что-то еще…
Он хотел не просто увидеть кровь, но увидеть нас сражающимися, как сражаются отцы и сыновья. Хотел увидеть, как молодой берет верх над старым, – так и должно быть в силу возраста или свирепости. Дракон знал, что старики всегда слишком задерживаются, а молодые всегда восстают против них. Молодой выпрямится в полный рост и поставит сапог юности на тощую шею старости – а позже его самого сокрушит собственный ребенок. И так далее, до бесконечности.
Дальше и дальше, сквозь века.
И внезапно я ощутил время – так, как его ощущал дракон. Он хотел вновь увидеть человеческую глупость за работой. Что бы я ни сделал, это лишь подтвердит мнение дракона о людях. Я могу сразиться с отцом. Могу пролить его кровь – или преклонить колено и смириться. Но в любом случае я не сломаю модель человеческого бытия, не разобью длинную цепь отцов и сыновей, матерей и дочерей, протянувшуюся сквозь эпохи, всегда одинаковую, всегда подчиняющуюся одним и тем же законам. Дракон видел возвышение и падение поколений, видел, как расцветают и рушатся империи, династии, даже сама земля, видел, как цветущий Зуром превращается в бесплодные пески…
Я убрал руку с кинжала.
Отец наблюдал за мной бесстрастно, фаччиоскуриссимо. Человек, который написал пьесу, а после дергал за ниточки всех актеров. Игрок в карталедже, бросавший карту за картой, в точности зная, как на каждую из них отреагируют другие игроки. Он был непревзойденным маэстро. А я – всего лишь одной из карт.
– Завтра ты отправишься в Красный город, – сказал отец. – Каззетта будет сопровождать тебя.
Я не ответил. Круто развернулся и вышел из библиотеки, захлопнув за собой двери. Пусть думает, что победил. Это не так. Я не собирался сдаваться. И хотя не знал способа одержать над ним победу, я был уверен в одном.
Что бы я ни совершил перед глазом дракона, это будет не тот поступок, какого от меня ждут.
Я проснулся посреди ночи. Над кроватью стоял Каззетта – осколок тени, глаза блестят в лунном свете – и расталкивал меня.
– Фаты свидетельницы, вы меня напугали! – воскликнул я, отползая от него и прикрываясь простынями.
Каззетта издал тихий смешок, но не успел я запротестовать, как он швырнул мне в лицо бриджи и рубашку и сказал:
– Одевайтесь.
Я стряхнул одежду, чтобы видеть его.
– Зачем?
– Мы покинем город, пока не рассвело. Торопитесь.
– Не буду.
Я лег спать с твердым намерением противостоять планам отца, и, если Каззетта считал себя достаточно грозным, чтобы заставить меня повиноваться, его ждало разочарование.
– Не поеду.
– Неужели? – Теперь в голосе Каззетты слышалось веселье.
Он рылся в гардеробе с теплой одеждой. На мою кровать свалился плащ для верховой езды.
– Я решительно никуда не поеду, пока не попрощаюсь с Челией, – заявил я.
