– Если вы оставите его в живых, он всегда будет вашим врагом, – сказала она. – Как я была его врагом.
– Не убивайте его, – потребовал Делламон.
Челия пожала плечами.
– Тогда я сделаю его безобидным. – Она ухмыльнулась мне. – Скажи спасибо, Давико. Я решила пощадить твое мужское достоинство.
И с этими словами она подкинула кинжал в воздух.
Я помню, как следил за его полетом. Как блестела сталь в свете факелов. Как вращалась. Помню, как подумал, до чего она талантлива. До чего умело владеет фаччиоскуро. И клинком. Истинная наволанка, до мозга костей. Помню, как удивился, что никогда не знал ее с этой стороны.
Помню, как этот длинный, тонкий кинжал вращался в воздухе, и как он упал, и как ловко она его поймала.
А потом вогнала мне в глаз.
Мой глаз лопнул, будто яичный желток. Я заорал и забился, но солдаты крепко держали меня. Холодная сталь царапнула кость глазницы, проверяя, насилуя, разрывая, навеки завершая работу.
– Это за мою семью, – мрачно сказала Челия. – Это за ди Балкоси. – И она еще раз повернула лезвие.
Я кричал и кричал, но пытка продолжалась. Наконец я провалился в милосердную тьму.
А когда очнулся, тьма по-прежнему была повсюду, потому что Челия лишила меня обоих глаз.
Жил-был нумерари, который нашел волшебные счёты. И обнаружил, что, щелкая бусинами, заставляет медяки появляться в своих карманах. И в сейфе. И под кроватью. И даже в кухонных горшках. Затем он нашел другие счёты и обнаружил, что, щелкая бусинами, заставляет появляться серебро. Он нашел третьи счёты, и те делали золото.
У нумерари жили три кошки. И они обнаружили, что, играя с одними счётами, могут делать вкусных сверчков. Играя с другими счётами – жирных мышей. А играя с третьими счётами – ярких певчих птиц.
Днем нумерари создавал себе из пустоты медь, серебро и золото. А ночью счётами играли кошки. Они сотворили облака певчих птиц, которые склевали всю пшеницу на полях. И вызвали нашествие мышей, которые сгрызли все зерно в амбарах. Что до сверчков, те заполонили все щели и впадины в городе, включая подмышки и задницы всех его жителей.
И потому люди пришли к нумерари и сняли шкуру с него и его кошек. И разбили счёты, потому что из пустоты можно делать только пустоту.
Такова магия, и таковы нумерари, и таковы кошки, а потому не доверяйте им.
Я очнулся под крики толпы. Сначала не понял, что слышу, потому что звук походил на рокот, а потом перешел в рев. Я ощупал руками пространство вокруг себя, пытаясь понять, где нахожусь. Пальцы сообщили, что я лежу на жесткой и очень узкой платформе с тонким матрасом. Я чувствовал запах соломы. Матрас шуршал.
Шум продолжался, толпа ревела.
Покрытый синяками, испытывая боль во всем теле, я медленно сел на край своей кровати. Я был слеп. Это казалось невероятным, но было правдой, и я почувствовал, что плачу, охваченный волной жалости к себе, которую попытался подавить. Я буквально услышал, как фыркает Каззетта, спрашивая, неужели я настолько слаб. Неужели я пес.
Да. Я боялся даже плакать руинами своих глаз.
Я осторожно ощупал лицо, касаясь бинтов. Я не хотел знать, что крылось под ними.
Челия.
Мой разум съежился при воспоминании.
Я заставил себя вспомнить последние мгновения. И заставил вспомнить всех, кто нас предал. Калларино. Сивицца. Делламон. Парл…
Однажды я читал историю о жреце Вирги, которого пытали. Об одном из тех босоногих монахов, что бродили по земле и попрошайничали, вверив себя плетению и заботам других. Он забрел в чужие земли, в горное королевство, где люди ездили на коротконогих лошадках, охотились копьем и бола и носили меховые шапки, и местные жители привязали его к столбу и зажарили живьем. В истории говорилось, что он благословил и простил своих убийц, пропев, что составляет с ними одно целое и потому не умрет, пока живы они, что они все едины.
Я не был жрецом Вирги.
Если я каким-то чудом выживу, то отомщу им. Им всем. Они испытают на себе мощь моего гнева.
Это было невыполнимое желание, но оно придало мне сил.
Толпа продолжала реветь и скандировать. До меня донеслись музыка, гудение рога.
Решив действовать, я снова пошарил ладонями вокруг. Будучи слепым, я боялся встать, а потому осторожно опустился на холодный мраморный пол и пополз, нащупывая дорогу, пытаясь понять, что меня окружает.
Под кроватью я обнаружил предмет, в котором быстро узнал ночной горшок. В углу нашел стол и стул из грубой древесины. Каменные стены. Комната была маленькой, шага четыре в поперечнике, если встать. Я нащупал шершавую деревянную дверь, укрепленную толстыми железными полосами. Следуя за сквозняком и криками толпы, добрался до узкой, ненамного шире моего кулака, прорези окна, впускавшего свежий воздух и усиливавшего шум толпы, которая, казалось, бурлила далеко внизу.
