Послышались недовольные возгласы и кошачьи вопли. Что-то влажное ударилось в перила рядом со мной, и я вздрогнул, но Джованни продолжал:
– У него есть право на защиту. Таков наш обычай! Я буду говорить!
– Тут некого защищать! – прокричал кто-то, и на нас обрушилась новая волна негодования, на этот раз с верхних галерей, где собрались вианомо. Верхние и нижние палаты Каллендры были против нас, однако Джованни не отступил.
– Я буду говорить – и меня услышат!
Его голос оказался неожиданно сильным – на моей памяти Джованни всегда был тихим. Судя по всему, толпа тоже удивилась, потому что крики стихли, сменившись злобным бормотанием.
Джованни продолжил:
– Те, кто знает Давико – а в этом зале немало таких, кто хорошо его знает, кто помнит его с младенчества, и многие из нас видели его с верной собакой Ленивкой и милым маленьким пони… – (Послышались понимающие смешки.) – Мы все видели его и знаем, что, в отличие от его отца, обладавшего умом острым, как рыбацкий нож, Давико… – Тут он умолк, и я догадался, что Джованни пожал плечами, сделал тот знаменитый наволанский жест, который передает весь смысл одни движением. – Будем честны, амичи, вианомо, архиномо. Наш Давико… Он не слишком умен.
Смех зазвучал громче.
Джованни поспешил развить успех:
– Ум нашего малыша Давико не создан для заговоров. Я сам играл с ним в карталедже – и ни разу не видел, чтобы он разыграл ловкую карту.
Снова волна смеха по всей Каллендре.
– Это было все равно что играть с ребенком, – сказал Джованни. – Играть в карталедже с недоумком.
Снова смех.
Джованни воодушевился, и его речь набрала силу:
– И потому я скажу еще раз: Давико ди Регулаи – такая же жертва интриг своего отца, как и все мы. Его преступление состоит не в том, что он плел козни, а лишь в том, что он родился архиномо ди Регулаи. Какие бы изменнические планы ни лелеял его отец, этот мальчик, сидящий перед нами, – не скрытая карта, а всего лишь принц шутов.
Все снова расхохотались. Я чувствовал, как пылает от стыда мое лицо. Первый министр стукнул посохом, призывая собрание к порядку.
– Быть может, он и не участвовал в планировании, но он отнюдь не невинен, – сказал Гарагаццо, когда толпа утихла. – Он не противился. Он никому не рассказал, никого не предупредил. Значит, он участвовал в заговоре.
– Как инструмент – возможно, но не более того, – возразил Джованни.
– Как соучастник, – сказал генерал Сивицца. – Которого мы не можем просто отпустить.
Ропот вырос и вдруг умолк. Вскоре я понял почему: наконец заговорил калларино.
– Эти свидетели высказались, – произнес он подчеркнуто нейтральным тоном. – Есть ли другие, первый министр?
– Я свидетель, – откликнулся парл. – Он пришел ко мне по просьбе своего отца. Может, он и был пешкой, но его это устраивало.
– Я не говорю, что он невиновен, – парировал Джованни. – Я говорю, что он не представляет опасности. Уж конечно, в этом огромном зале найдется место для милосердия. Меры милосердия для того, кто оказался замешан в заговорах, которых не понимал. У меня есть кузен, который однажды оказался причастен к заговору против Регулаи, и должен сказать, что это отнюдь не то же самое, что быть главарем, а потому, пусть этот человек и отказался заступиться за моего кузена, я считаю, из милосердия мы должны различать того, кто следует, потому что слаб, и того, кто ведет, потому что силен. Я не говорю, что он невиновен, – завершил свою речь Джованни. – Но я прошу для него меру милосердия.
Вновь заговорил калларино:
– Что вы скажете? Заслуживает ли эта тварь милосердия? Или жалости? Обсудите это друг с другом.
Зазвучали голоса – Каллендра решала мою судьбу. Я услышал, как меня предлагают отпустить и как предлагают четвертовать. Я наклонился к Джованни.
– Должен признаться, мне не слишком понравилась твоя защита.
Джованни рассмеялся.
– Я защищаю тебя не перед Каллендрой, но перед Леггусом. Я говорил только правду и в этом могу поклясться. У Леггуса не возникнет сомнений в искренности моих слов. Ты всегда ужасно играл в карталедже.
– Будет забавно, если это меня спасет.
Прежде чем Джованни успел ответить, я услышал кашель калларино, извещавший о том, что обсуждение подошло к концу. Первый министр стукнул посохом:
– Давайте проголосуем.
Послышался стук, с которым архиномо усаживались на свои места.
– Кто за смерть? – спросил калларино.
Я услышал шорох, пронесшийся по всей Каллендре. Джованни втянул воздух.
– Все плохо? – спросил я.
– Мне жаль.
– А кто за милосердие? – спросил калларино.
Ни шороха, ни кашля. Тишина. Самая ужасная, что я когда-либо слышал.
Такова политика Наволы. Внезапно стало слишком опасным проявлять милосердие, хоть как-то связывать себя с моей семьей. Я подумал, не было ли это также частью плана калларино, попыткой выяснить, кто до сих пор нас поддерживает, выкурить добычу из логова.
Внезапно на меня навалилась чудовищная усталость. Надежды не было. Странно, что я вообще надеялся. В этом, как и во всем прочем, я проявил себя дураком. Фаты свидетельницы, я и был дураком.
