Туда-сюда, вперед и назад, в одну сторону и в другую, нащупывая путь между фонтанами и клумбами, укалывая пальцы о шипастые розовые кусты, проводя ладонями по каменным колоннам, медленно продвигаясь по прохладным терракотовым плиткам и гладким мраморным полам. Я считал каждый шаг, касался каждой стены, отмечал каждую колонну. Постепенно в уме складывалась карта, план моего невидимого мира, вроде мореходных карт, которые ведут корабли через смертоносные отмели в проливах Нерарокка. Дюйм за дюймом, плита за плитой, колонна за колонной – каждое новое открытие укладывалось на карту моего разума.
И однажды я с изумлением обнаружил, что эта физическая карта ощущений оживает, обретает новый слой, как будто на нее наложили папиросную бумагу, на которой вычерчены другие детали, найденные не осязанием, а иными чувствами. Вы, живущие со зрением, забываете о других чувствах. Я сам о них не помнил. Но теперь они медленно пробуждались; подобно цветам, которые раскрываются только по ночам, мои чувства расцвели в ответ на тьму перед глазами.
Кожа ощущала каждое дуновение ветерка и подсказывала мне его направление и силу. Уши приспособились различать эхо голосов и шагов слуг, шелест ветра в листьях и ветвях. Нос остро реагировал на запахи людей, животных и цветов, даже на запахи гранита и мрамора. И каждое из этих чувств рассказывало мне о физическом мире. Эхо голосов помогало понять форму залов. Сквозняки говорили об открытых окнах и дверях, узких коридорах и крытых галереях. Нос сообщал о садах и людях, о том, близко они или далеко.
Мои чувства настолько обострились, что волоски на коже словно вибрировали от слабейших движений вокруг, и теперь я чувствовал руку Акбы рядом со своей, когда тот подсыпал песок мне в чай. В этом и во многом другом обострившиеся чувства помогали мне строить новое понимание палаццо, в котором я прожил всю жизнь.
Если мальчишкой я искал способ с балкона залезть на крышу и прокрасться по красным черепицам, чтобы поглазеть на моющихся служанок, и прокладывал себе другие тайные тропы, то сейчас пробудившиеся чувства открыли мне закоулки и щели палаццо, которых я прежде не замечал.
Я слушал. Считал. Ощупывал. Нюхал. Это трудно описать тому, кто не утратил зрения, но мой разум словно расширился.
От двери камеры я преодолевал восемьдесят ступеней винтовой лестницы, пронизывающей уровни башни, все вниз и вниз, пока наконец не выходил в гулкую арочную галерею, в которой, как я помнил, красовалась фреска, изображающая бурю Уруло, смиряемую Урулой. Оттуда еще тридцать три ступени вели в садовый куадра. Я прошагал от северной стороны куадра до южной, от восточной до западной. До фонтана в центре, до каждого угла, где росли розы и дикая вивена. Измерив эти расстояния, я построил в своем сознании теневой палаццо, отражение того места, где жил.
Ай, невозможно описать это вам, способным видеть. Мои слова – лишь слабая метафора. Достаточно понять, что, несмотря на слепоту, я все увереннее ориентировался в стенах палаццо.
Но конечно же, палаццо – это не только гранит и мрамор, сады и колонны, двери и сводчатые потолки. В нем есть и более переменчивые вещи. Если структура Палаццо Регулаи была Фирмосом – была крепкой, постоянной, истинной, – то люди, мебель, животные – все, что могло двигаться, – принадлежали царству Камбиоса.
И Камбиос был коварен.
Я научился всегда быть начеку. Научился слушать шаги, голоса, эхо. Я чувствовал сквозняк, когда открывали дверь, ощущал запах роз – и понимал, что скоро появится дочь калларино. Я научился по запаху определять, свечи горят или масляные лампы; я различал слуг и хозяев в ночи. Научился ловить отголоски разговоров между слугами и стражниками, чтобы понимать, к добрым людям подхожу или к злым. Я различал обитателей палаццо по мягким туфлям и тяжелым сапогам.
А лучше всего я научился узнавать семью самого калларино. Его детей Тиро и Авиану – от первого всегда пахло потом, так как он не мылся, а от второй розовыми духами. Его жену Карицию, которая вечно шмыгала носом, словно страдала от насморка. Его никудышного брата Вуло, всегда шумного, всегда заявлявшего о себе на весь палаццо, молчавшего лишь тогда, когда пары виноградного спирта затуманивали его мозги и он лежал поперек коридора, неподвижный, как бревно. Жену Вуло Ану, которая хромала и избегала мужа. Жадную мать калларино Марцу, которая испускала смрад мочи и тухлой рыбы, стоило ей пошевелить ногами. Все эти люди теперь населяли огромные залы и личные комнаты моего отца и командовали слугами, как хотели, – и к ним ко всем я прислушивался.
Так мой нос, уши, волоски на коже, все мое тело научились чувствовать дворец, и я узнал те его стороны и особенности, о существовании которых не догадывался, пока мог видеть. Со временем я научился проходить палаццо насквозь, поднимаясь и спускаясь по лестницам, минуя сады и огибая слуг, по коридорам и галереям, ни на что не натыкаясь.
У меня хорошо получалось – пока дети калларино не переставили емкости с растениями, создав препятствия.
Калларино многословно извинялся.
