– Сфай, Девоначи! – насмешливо перебила Фурия. – К чему так злиться? Разбей зеркало, если хочешь, но истина никуда не денется. Спроси свою рабыню, что она думает. Вон она стоит в стороне, пока мы едим. Спроси сфаччиту, что за моря она бороздила. Может, ты, Девоначи, и влюбился в сфаччиту, но это не меняет…
Аган Хан поднялся, обнажая клинок:
– Видят фаты, Фурия, вы зашли слишком далеко…
Он умолк, когда стоявшая позади Ашья коснулась его плеча.
На ее лице, вместо ожидаемой ярости или обиды, была лишь безмятежность.
– Все в порядке, – сказала она, мягко заставляя его сесть обратно. – Прошу, не обнажай сталь, старый друг.
Она взмахом велела нашей служанке Сиссии принести кресло и поставить у стола рядом с моим отцом. Села и посмотрела на Фурию.
– Мои щеки действительно помечены, – сказала Ашья. – И я действительно рабыня. И, – она взяла отца за руку, переплела свои пальцы с его пальцами, – мир мужчин – действительно опасное море для женщины. Тут вы совершенно правы.
Фурия едва заметно улыбнулась.
– Итак, сфаччита, ты все-таки знаешь свое место. А то я засомневалась.
Отец побагровел, но женская рука сдержала его. Ашья осталась совершенно спокойной.
– Мое место, сиана Фурия, – там, где желает мой хозяин. Сегодня он желает, чтобы я принимала в гостях вас, и я повинуюсь. Его удовольствие – мое удовольствие. – Она погладила отцовскую руку. – Полагаю, вам повезло, что он вас ценит, потому что, будь моя воля, вы бы лежали выпотрошенная, как рыба, на нашем мраморном полу, и ваши собственные кишки стали бы вашей последней трапезой. И эта ядовитая фата за вашей спиной ничем бы вам не помогла.
Ее голос был таким безмятежным, что, если не вслушиваться в слова, можно было подумать, будто Ашья предлагает гостье сладости, а не убийство.
– А потому, – продолжила она с насмешливой улыбкой, – быть может, вам следует испытывать бо`льшую благодарность к политике мужчин, чем вы думаете, потому что, будь их политика моей, вы бы не увидели следующего восхода солнца.
Нас окутало потрясенное молчание. Я смотрел, как служанка Фурии жадно сгибает и разгибает отравленные пальцы. Я почти слышал их треск – а потом тишину разбил взрыв смеха.
Это смеялась Фурия.
– Ай! – воскликнула Фурия. – Ашья, ти амио[54] ты слишком хороша! Слишком!
Ее смех был звонким и веселым, как лесной ручей. На лице отражалась детская радость, почти восторг. Я никогда не видел такого лица у грозной госпожи Фурии.
– Ай. Она слишком шикарна для тебя, Девоначи. – Фурия утерла глаза, продолжая смеяться. – Ты ее не заслуживаешь. Держишь драконий глаз у себя на столе, но не он, а Ашья – твое истинное сокровище. – Она обмахнулась рукой, пытаясь успокоить дыхание. – Он тебя недостоин, Ашья. Давай сбежим вместе. Нам будет так хорошо. Мы будем править всей Наволой и ее слабыми мужчинами. Их великие имена и стальные мечи будут падать ниц, поклоняясь нам. Ай, мити, – ласково сказала она, – мы будем такой красивой парой. Навола содрогнется перед нами.
– В таком случае Наволе повезло, что меня все устраивает, – ответила Ашья.
Она отсалютовала Фурии бокалом моего отца – и разговор сменил тему, а нависшая над столом угроза развеялась. Фурия поглощала блюда, уже не давая предварительно кусочек служанке. Собравшиеся шутили про архиномо в Каллендре, обсуждали пьесу Болтириччио, в которой мужчины были ослами, женщины их погоняли, а девица Чилизия должна была решить, стоит ли их спасать, в то время как Калиба возражал, что все мужчины и так ослы, а потому нет никакой разницы, разве что в зверином обличье их лучше кормят и заставляют больше работать. Потом были новые шутки, и вино лилось рекой, и почти казалось – почти, – что никакого конфликта и не случилось.
Снова прибыла еда, и взрывы смеха опять раскатывались по залу. На золотых блюдах внесли уток, и все восхищались их нежным мясом и хрустящей корочкой.
Гарагаццо пел хвалы, словно Амо Валорис в катреданто, и руки пирующих стали жирными, потому что все мы ели традиционным способом – запускали пальцы в птицу, а потом обмакивали куски в ягодно-шалфеевый соус, в сладкий финиковый соус и многие другие, приготовленные по рецептам Ашьи, и все были так увлечены трапезой, что никто не заметил, как я со своей утки содрал мясо, оставив голый скелетик, но на самом деле почти ничего не съел.
Насмешки Фурии над отцом и Ашьей не убавили боли в моем желудке, и хотя сейчас все улыбались, я знал, что улыбчивые беседы под луной часто кончаются убийством в лучах солнца, а потому оставался настороже, пока другие веселились.
– Итак, теперь у всех у нас скользкие руки, – заявил Сивицца, наконец откинувшись в кресле, окунув пальцы в чашу с водой и вытерев их о скатерть.
– Не понимаю, откуда столько дурных шуток о скользких руках. – Толстые пальцы Гарагаццо утонули в недрах второй утки из тех, что Ашья приготовила специально для него. Он жадно заглянул в мою тарелку. – Вам следует поесть, Давико. Нельзя отвергать птицу сианы.
С его подбородка капал жир.
– Я поел, – возразил я.
Мне не понравилось, что теперь все смотрели на меня.
