– Чем больше, тем лучше, – провозгласил Гарагаццо, макая в соус очередной кусок. – Ай, сиана, это роскошная птица. Почему бы вам не дать рецепт моему повару?
– Но тогда вы не будете к нам приходить! – ответила Ашья.
– Неправда!
– Архипатро, я знаю, вы присылали сюда слуг, чтобы выведать рецепт.
– Как можно!
– Аннетта, Амозина, Патруччо. Я переловила всех ваших шпионов.
Гарагаццо рассмеялся.
– Пощады, сиана. Сколько бы раз мой повар ни брался за дело, результат… – Он покачал головой. – Даже не знаю. Птице всегда чего-то недостает.
– Любовь, – сказала Ашья. – Ей не хватает моей любви.
Фурия фыркнула.
– Любовь Амо для вас, – невозмутимо продолжила Ашья. – Вот секретный ингредиент. Ваш повар не любит вас так, как любят Регулаи.
Глаза моего отца блеснули:
– Благодаря этому церковь будет молиться за наше процветание и наставлять вианомо любить нас еще сильнее.
– В это мне больше верится, – заметила Фурия.
– Вы могли бы преподнести этот рецепт в дар Амо, – предложил Гарагаццо. – На радость всем религиозным орденам. Каждый мужской монастырь сможет приготовить по нему. Каждый женский. А потом они вместе вознесут голоса в хвале Регулаи. И Навола прославится своими утками. Больше, чем вином!
– Мне известны войны, выигранные благодаря солдатским желудкам, – сказал Сивицца. – Но это что-то новенькое.
– Я могу назначить день пиршества! – провозгласил Гарагаццо. – И дам обет слизать жир со всех пальцев!
Он принялся размахивать утиной ножкой, как жезлом. Все засмеялись.
Челия лукаво улыбнулась:
– Вы могли бы заказать картину, архипатро. Поклонение святой утке – жирной, сочной. Можно украсить такой фреской потолок центральной ротонды катреданто. Священники, монашки, утки – и вы в центре.
– Най. Не я. Святая Ашья Утиная.
– О нет! – возразила Челия. – Это должна быть религиозная картина. С вами.
При этих словах она подмигнула мне через стол, и я понял – совершенно ясно, – о чем она думает: о слухах про Гарагаццо.
Она вообразила себе фреску на потолке катреданто: голый толстяк Гарагаццо, весь лоснящийся утиным жиром, и монашки, восторженно работающие языками в складках его живота. Не знаю, насколько достоверно я угадал композицию, но точно не ошибся с темой, и Челия подмигнула мне, зная, что я знаю. И теперь образы хлынули мне в голову, все детали фрески. Ряды священников с масляными от уток членами – и Гарагаццо в центре. Монашки обсасывают его живот, а он обсасывает члены монахов, так же чувственно, как только что обсасывал собственные жирные пальцы.
Челия сверкала глазами, понимая, что отравила мой разум.
Она действительно была ужасна.
– Я могу устроить пир для ваших священников, если хотите, – говорила тем временем Ашья. – По утке каждому.
– И монашек не забудьте! – вмешалась Челия, кинув на меня еще один лукавый взгляд. – Монашки тоже должны участвовать!
– И для монашек, – согласилась Ашья, не ведая о наших фантазиях.
Я свирепо уставился на Челию.
Гарагаццо продолжал слизывать жир с пальцев.
– Сфай, сиана Ашья, – сказал он. – Если я позволю вам накормить моих монахов и монахинь, не успею оглянуться, как вы станете возглавлять моления в катреданто, а все жители Наволы будут прикладываться щекой к вашим ногам.
– Вот это картина, – сказала Фурия.
Челия скосила глаза. Я поперхнулся вином.
– С вами все в порядке, маленький господин? – спросила госпожа Фурия.
Я откашлялся, пытаясь восстановить дыхание.
– Все хорошо.
– Но вы ничего не едите.
– Он нервничает! – встал на мою защиту Гарагаццо, хлопнув меня по спине. – Да и какой юноша не будет нервничать на пороге своей судьбы? Я помню собственное Вступление, и буду честен перед Амо, оно ужасало меня.
– Верно, – согласился калларино, отрываясь от беседы с Аганом Ханом. – Пройти сквозь покров возмужания – немалое дело. Мальчик становится мужчиной, у мужчины есть имя, он делит его с женой, становится отцом, передает свое имя… Немалое дело.
Другие мужчины за столом кивали, очевидно вспоминая собственные дни имени, собственные Вступления.
– Это великий день для патрономо, – сказал генерал Сивицца. – Великое дело для ди Регулаи – иметь названного наследника. И великий день для Наволы. Четкий путь сквозь дебри наволанской политики – великий дар городу.
Хотя он говорил обо мне, его взгляд не отрывался от отца, который в ответ поднял бокал.
– Лучше, чем боррагезцы, – сказал отец. – С их кинжалами и вечными драками за признание любимого архиномо.
– Хвала Амо, Скуро и всем фатам, что Навола – не Джеваццоа, а мы – не грязные боррагезцы, – откликнулся Гарагаццо.
– Отлично сказано, – одобрил калларино.
Фурия тоже скорчила согласную гримасу, и мы все выпили за нашу удачу, за то, что были избавлены от чудовищной доли – родиться грязными боррагезцами.
Когда бокалы вернулись на стол, отец сказал:
– Навола пришла к процветанию благодаря не только мне, но и всем вам, сидящим здесь и наслаждающимся миром.
Я удивился, что он сказал это при госпоже Фурии, которая никогда на моей памяти не желала мира. Она не стала спорить, а лишь подняла бокал в ответном тосте.
– За долгий мир, – сказала она. – Пусть он продлится дольше всех наших смертных жизней.
