Я изнуренно откинулся на подушки. Ленивка забралась на кровать и ткнулась мордой мне в лицо. В полумраке я притянул ее к себе. Меня захлестнула новая волна тоски. Ай. Что за одинокое чувство. Вокруг одни обязанности и ожидания – и они наполняют меня страхом и сомнением. Никто не пытался меня отравить. Я сам себя травил.
Во имя фат, если бы я уехал в холмы и не оглянулся…
В дверь постучали. В комнату вошел отец.
– Как себя чувствуешь?
Я не знал, что ответить.
– Болею, – сказал наконец. – Что-то с желудком. Это не яд…
– Все в порядке. – Отец поднял руку, останавливая меня. – Маэстро Деллакавалло объяснил. Теперь я понимаю. Каззетта хотел допросить слуг…
– Нет! – Я резко сел. – Никто из них…
– Най! Не тревожься, Деллакавалло его убедил. Никто не пострадал.
Я облегченно лег, дрожа при мысли о Каззетте, обрушившемся на слуг. При мысли о том, что он мог сотворить в пылу своей паранойи.
– Я болен уже некоторое время, – сказал я. – Знал об этом, но не думал, что все серьезно.
– Он говорит, причина в беспокойном разуме.
Я отвернулся.
– Не хочу снова тебя разочаровать.
Отец рассмеялся, и это был резкий и горький звук.
– Ты меня не разочаровываешь.
Я уныло покачал головой. Не знал, что сказать.
Мы оба понимали, что мне следует встать, одеться и приготовиться к Вступлению, но словно тяжелый груз прижимал меня к постели и не было ни сил, ни желания бороться с ним. Груз лежал на мне, будто слон. Я хотел лишь спать, лишь отдохнуть. Перестать делать вид, будто это мой мир и мое место в нем.
Отец сел рядом со мной на кровать, вгляделся в лицо. К моему изумлению, его взор был не суровым, а печальным.
– То, что мы просим от тебя, нелегко. Не думай, что я не понимаю. Ни один из нас не обладает этим от рождения – но все мы родились именно для этого. Как дети, которых бросают в Лазурь и ждут, что они поплывут. Этого нет в человеческой природе, Давико. И мы платим ужасную цену.
Он пытался смягчить мое потрясение из-за провала, но я, понимая это, ощущал лишь усталость.
– Я думал, это право каждого наволанца по рождению. Ходить по кривым дорожкам, играть в политику, преуспевать в бизнесе…
Отец невесело рассмеялся.
– Най. Все это очень трудно. Было трудно и мне. Поэтому я взбесился. Дрался на дуэлях, пил вино, соблазнял женщин… – Он покачал головой. – Ты более искренний и чистый, чем был я. Чем я сейчас, если на то пошло. Вместо того чтобы преследовать служанок, пить вино и волочиться за куртизанками, ты пытаешься все усердней исполнять свой долг. И ранишь себя все сильнее.
– Я просто… не хотел тебя подвести. Мне кажется, что я все время тебя подвожу.
– Ты слишком многого от себя требуешь. Слишком многого. – Он резко встал. – Най. Это я слишком многого от тебя требую. Теперь я это вижу. Мне следовало понять это раньше. А теперь отдыхай. Ты болен. Тебе нужно отдыхать.
– А как же Вступление?
– Мы не можем праздновать твое Вступление, пока ты болен. Это дурной знак для семьи. Если случившееся вчера повторится сегодня… – Он умолк и коснулся двумя пальцами глаза, изобразив знак Скуро. – Маласигнифика, най?
Я попытался сесть.
– Но если я сегодня не приму наше имя, поползут слухи, что Амо нам не благоволит. Это будет подобно проклятию. Гарагаццо скажет…
– Сфай, Давико. – Отец заставил меня лечь. – Не слушай священников. Пусть они занимаются своими делами. Мы – семья. Мы найдем решение. А сейчас тебе нужно отдохнуть. Я снова пришлю к тебе маэстро Деллакавалло. Быть может, у него найдется зелье, которое даст облегчение. А Вступление мы перенесем. Я не допущу, чтобы ты попытался пережить его, пока болен.
– Прости меня, отец.
– Тебе не за что извиняться, Давико. – Он покачал головой, улыбаясь мне; я никогда прежде не видел на его лице такой жалости и доброты. – Ай, Давико. – Наклонившись, он взъерошил мне волосы, словно я был ребенком. – Это ерунда. Твое здоровье – вот самое главное. А теперь отдыхай.
И потому я лежал в полумраке, а Ленивка лежала на постели рядом со мной. Время от времени я погружался в сон, испытывая одновременно вину и облегчение от того, что Вступления не будет. Боль утихла.
Но несколько часов спустя в мою комнату пришла Ашья.
Сначала я не понял, что это она, и решил, что Деллакавалло принес новое лекарство, или Челия решила развлечь меня, или даже отец захотел еще раз одарить добрым взглядом. Но потом я почувствовал знакомые духи и крепко зажмурился, надеясь, что Ашья уйдет. Вместо этого она села на мою постель. Я свернулся клубком, пряча от нее лицо, однако Ленивка навострила уши, глядя на Ашью с любопытством, поскольку та никогда прежде не входила в мою спальню.
– Давико, – наконец произнесла она, – вы должны встать. Это ваш день имени.
– Я болен, – ответил я, не поворачиваясь к ней. – Деллакавалло говорит, я должен отдыхать.
– Най, Давико. Пришло время стать мужчиной.
