Это была приятная фантазия, и я предавался ей, пока наши лошади неторопливо преодолевали холмы. Солнце пересекало небо, теплое, приятное — и потому еще больше раздражавшее меня. Если быть честным перед Амо, я был счастлив оказаться подальше от Наволы, среди зеленеющих холмов, а не сидеть в городской клаустрофобической тесноте, и это тоже раздражало меня. Каззетта был прав. Пусть Скуро заберет его глаза.
— Почему? — некоторое время спустя спросил Каззетта. — Почему вы так решительно сопротивляетесь своему отцу, Давико?
— Потому что я люблю Челию.
— Чи. Любовь.
— Вы не верите в любовь.
— Я о ней слышал. Она приходит. — Он пожал плечами. — И уходит.
— Значит, вы не понимаете.
Каззетта весело фыркнул.
— Думаю, вы похожи на кошку из притчи. Ее загипнотизировали мыши, шмыгавшие по полу, заставляя ее прыгать снова и снова — и забывать про тех мышей, что она уже поймала своими лапами. И потому кошка гонялась и гонялась за мышами, пока не умерла от голода.
— Значит, Челия — шмыгающая по полу мышь?
Каззетта пожал плечами.
— Посадите Челию под мою лапу, и мы сможем проверить вашу теорию.
— Най, — рассмеялся Каззетта. — Она выйдет замуж за парла.
— Не выйдет. Она любит меня.
— Она так сказала?
Она ничего такого не говорила, но мне не казалось преувеличением обратное.
— Конечно, сказала.
Каззетта погрозил мне пальцем:
— Не говорите, что у меня штаны на голове, и я не скажу, что у вас рубашка на заднице.
Удивительно, как ему удавалось каждый раз меня прочитывать. Неужели я был таким чьяро? Таким простым?
— Если вы так уверены в своих чувствах и в ее чувствах, зачем сопротивляться этому путешествию? — спросил Каззетта. — Через несколько недель мы вернемся в Палаццо Регулаи, парл не женится на Челии, и вы с ней сможете продолжить ваш дразнящий танец. Если думаете, что ваша любовь крепка, как гранит, чиста, как мрамор, и страстна, как рубин, то почему не исполнить желание отца? — Он посмотрел на меня. — Конечно, ваша связь с Челией не настолько слаба, что не выдержит и нескольких недель разлуки.
— Она не слаба.
— Это хорошо. Потому что если нескольких недель разлуки окажется достаточно, чтобы сломать вас, значит это слабая любовь.
— Наша любовь не слабая.
— Быть может, вы просто запутались. Челию трудно читать. Быть может, вы ошиблись в ее намерениях на ваш счет.
— Замолчите.
Фаты свидетельницы, я устал от его насмешек. Более того, мне не нравилось, что он обнаружил мою главную слабость. Место, на которое можно было давить, словно вгонять кинжал из-под мышки прямо в сердце, в обход нагрудника. Каззетта умел давить. Да пожрет Скуро его глаза, он умел допрашивать.
Я думал, что уверен в Челии, но он ловко устроил так, что мы не смогли попрощаться. Как она это восприняла? Сочла ли меня ветреным? Хотел бы я, чтобы мы успели обменяться обязательствами. Она бы теперь знала, что моя страсть к ней непоколебима. Но как насчет ее страсти ко мне? В то мгновение в коридоре, когда наши руки сплелись, сердца бились в унисон, а губы почти сомкнулись, мы словно делили одно дыхание на двоих. Тогда я чувствовал, что знаю ее, что читаю ее душу так же ясно, как читал душу дракона. Она желала меня. Дверь в ее сердце была открыта. Мы были единым целым.
А потом она стала холодной, игнорировала меня. Пока я не отчаялся, после чего она вновь разбудила во мне надежду. Был ли я для нее игрушкой? Видит Скуро, возможно, она кошка, а я мышь. И стоило оказаться под ее лапой, как она теряла ко мне интерес, а стоило отбежать в сторону, как она кидалась на меня...
Най. Она была искренней. Мы были искренни друг с другом. Но конечно же, Каззетта надавил на больное место, и меня это возмутило. Я решил хорошенько стукнуть его по голове, когда мне наконец представится такая возможность.
Так мы ехали три дня: я отказывался дать слово и строил всевозможные планы побега, а Каззетта сверхъестественным образом разоблачал все мои уловки. Наконец, устав быть пленником, я предложил сделку.
— Я не помогу выдать замуж Челию. Но и не попытаюсь сбежать.
— Это ваше новое предложение? — спросил Каззетта. — До дрожи в коленях боюсь, что вы меня проведете.
Я смерил его хмурым взглядом.
— Я не попытаюсь сбежать.
— Но будете мне мешать.
Я пожал плечами:
— Я муха, попавшая в отцовскую паутину. Конечно же, разорву ее, если смогу.
— Вы скорее тонкая шелковая паутинка, а не муха в ней. Думаю, муха — это парл.
Я кисло посмотрел на него:
— Это должно меня обрадовать? Мой отец плетет интриги, а я вынужден подчиняться.
— Вас это не радует, и потому вы хотите уничтожить его плетение? Возможно, расстроить выгодный брак? Или... — Он посмотрел на меня. — Или сбежать с девушкой, которую любите.
— Почему нет?
— Куда вы отправитесь, чтобы ваш отец вас не достал?
— В Пагарат. В Цитадель-у-Моря. В Шеру. В Бис. — Я без труда произносил названия. — В Вустхольт. Даже в Зуром. Есть много мест вне его досягаемости. Он не Амо. Не видит весь мир целиком.
— Однако, сбежав так далеко, вы окажетесь досягаемы для других — для мужчин и женщин, которые желают зла вашей семье.
— Значит, я пешка, что бы ни сделал.