— Нависоли за то, чтобы перерезать ему горло, — вмешался Делламон. — Его давно следовало прикончить.
— Вас не приглашали в этот разговор, чужестранец, — ядовито сказала Фурия.
— Однако я здесь, с удобством расположился за столом.
Гарагаццо откашлялся:
— Думаю, лучше сделать из него пример. Медленно четвертовать на Куадраццо-Амо, чтобы все видели и делали выводы. Чтобы помнили цену измены.
— Это попахивает бесчестьем, — проворчал Сивицца. — Он заплатил выкуп. Убейте его быстро, и покончим с этим. Пытки унижают всех нас.
— Унижают? — Голос калларино стал мрачным. — Унижают?!
Я понимал, что он теряет контроль над ситуацией. Я испытывал удовлетворение, слушая, как грызутся эти люди, даже если они грызлись из-за того, каким способом со мной расправиться. Они не были друзьями. Их с трудом можно было назвать союзниками. И было приятно наблюдать, как они ругаются, лишившись общего врага. А особенно приятно было видеть, как теряет контроль калларино.
— Ай, Борсини, — сказала Фурия, — вы точно птица каури, нашедшая изумруд. Схватили вещь, показавшуюся вам ценной, и крепко держите — не потому, что она вам дорога, а лишь для того, чтобы не досталась другим. Вас слишком волнует, что думает этот человек или чего хочет тот. Вам даже не нравится раб, но вы все равно в него вцепились. А когда я любезно предлагаю избавить вас от этой обузы, вы отказываетесь, потому что боитесь, что игрушка принесет мне больше удовольствия, чем вам. Повторяю, вам не нужен этот раб. Даже если отдадите его бесплатно, с моей стороны это будет услугой. Окажите услугу самому себе, избавьтесь от бесполезной вещи, Борсини. Дайте прошлому умереть. Двигайтесь вперед.
Воцарилась тишина.
Я вслушивался в эту тишину и гадал, есть ли шанс, что слова Фурии возымеют действие, будет ли мне житься у нее лучше — или стоит пожелать быстрой смерти от руки калларино. Я стискивал в кулаке нож для мяса. Если калларино решит меня убить, я буду драться. Я могу забрать его с собой...
— Най. — Калларино откашлялся. — Най. Я так не думаю. Вы ошибаетесь, сиана Фурия. Этот раб еще принесет мне пользу. Но вы правы в другом, и я это признаю. Это существо действительно больше не радует меня. Больше не забавляет.
С изумлением я услышал, как удаляются его шаги. Скрипнуло кресло, звякнули щипцы. Я понял, что он ест. Ест, как будто ничего не случилось. Он произнес с набитым ртом:
— Эта идея с примером, Гарагаццо. Она мне нравится. Но думаю, мой маленький сфаччито слишком тощий, чтобы сделать из него хороший урок. Думаю, лучше сперва его откормить.
— Едва ли нужно откармливать его, чтобы четвертовать, — заметил Гарагаццо.
— Но, мой дорогой друг, это слишком просто. — Щипцы звякнули о тарелку, и калларино прожевал новый кусок, затем поставил бокал. — Он должен получить урок, достойный его оскорблений. Его язык оскорбляет меня. Я отрежу язык и скормлю ему.
Сидевший рядом с Аллессаной торговец шумно втянул воздух. Какая-то женщина за столом неуверенно хихикнула. Я слышал, как калларино жует. Все молчали. Все смотрели на него.
Наконец Сивицца сказал:
— Языки не становятся толще от еды.
— Ай. Верно. — Калларино отложил щипцы. — Языки не толстеют. Но мы откармливаем свиней не ради их языков.
Пауза. Глоток вина. Я слышал, как он всасывает вино сквозь зубы, наслаждаясь вкусом. Его бокал снова стукнул о стол.
— Но мне нужна симпатичная, упитанная свинья, потому что я не собираюсь ограничиться его несдержанным языком. Каждый день буду отрезать по кусочку от жирной тушки и поджаривать. Я заставлю его нюхать запах собственной жареной плоти — и буду кормить его исключительно им самим, и научу его пускать слюну, когда мы будем разжигать угли.
Его слова набирали мощь, текли все непринужденнее. И пока он говорил, вокруг него словно собиралась некая сила, как туман собирается над рекой Ливией.
— А когда я обучу моего раба, — продолжал калларино, — я подвешу клетку с ним на Куадраццо-Амо. И скажу всем людям, что приспешники Регулаи по-прежнему замышляют против Наволы и мы должны их переловить. И потребую, чтобы все великие имена Наволы, все, кто любит нашу республику, доказали свою преданность.
Это была ужасная сила. Ощущение неизбежности. Неоспоримости. Непреложности. Я понял, что это страх. Сила страха. У Калларино есть сила, которой я так и не смог овладеть.
— Я отрежу кусочек, чтобы все видели. И Сотня имен отрежет по кусочку, чтобы все видели. И имена за этим столом — если они добрые, преданные наволанцы — тоже отрежут по кусочку, чтобы все видели.
Собравшиеся за столом люди, которые собачились, протестовали и высмеивали калларино, теперь хранили молчание. Остался лишь один голос и одна власть: Борсини Амофорце Корсо, правитель Наволы.