Навола полностью

— Если человек не умеет играть в карталедже, какой из него наволанец? Разве не так говорят?

Она рассмеялась.

— А еще говорят, что если у тебя нет любимого виноградника и любимого вина, то какой из тебя наволанец. Это мелочь. Най, меньше, чем мелочь. Пикомито. Пикотиссимо. Пико...

— Хватит. Басти.

— Просто у тебя были плохие учителя. — Она пренебрежительно махнула рукой. — Будь твоим учителем я, ты бы уже стал мастером карталедже. Ун маэстро ди фаччиоскуро.

— Каззетта сдался. Думаешь, ты лучше его?

— Каззетта? Чи. Я вдвое коварней Каззетты, — надменно ответила она.

Меня невольно встревожили ее слова, то, что она гордится своими секретами.

— Думаешь, ты в этом мастер?

— Я лучше Каззетты. Он всего лишь мужчина. Фаччиоскуро — женское оружие. Самое острое из всех, какими может владеть женщина. Мужчина никогда не заглянет к ней в сердце, потому что ее лицо всегда будет отражать его самого, словно угодливое зеркало.

Я узнал цитату.

— Это Лисана ди Монетти. Одно из ее стихотворений.

— «Лесная заводь», — кивнула Челия и процитировала:

Лицо женщины должно быть зеркалом,

Чтобы никогда не выдавать ее душу,

Иначе мужчина начнет бояться,

Если когда-либо узнает правду.

Он станет называть ее

Демо́ной, Фатой,

Хотя она всего лишь желала любви,

Он вырежет ее сердце из груди

За искренность.

— Ты в это не веришь, — сказал я.

Она пожала плечами:

— Я знаю, что мужчинам больше нравится смотреть на себя, чем на правду своих женщин.

— Я не такой, — возразил я.

— Нет. Конечно, ты не такой.

Я остановился.

— Ай! Ты поступаешь со мной так прямо сейчас. Говоришь мне то, что я хочу услышать.

— Я не...

— Да! Я вижу тебя. Не думай, будто я тебя не вижу. Ты говоришь одно, а имеешь в виду совсем другое. Ты приспешница сиа Лисаны! Сегодня ускользнула и бросила меня на растерзание Ашье и ее портному, без всяких объяснений...

— Оставь своей сестре ее тайны. У меня должны быть дамские секреты.

В ее устах это прозвучало по-девичьи, дразняще и кокетливо, но я видел, как она скрылась в садах удовольствий сиа Аллецции, и потому отнесся к ее словам более мрачно. Я понял, что совсем ее не знаю. Где она научилась так поддразнивать? Так игриво трепетать веками? Так искусно манипулировать моими чувствами, что, не будь я начеку, отвлекся бы, убрел в сторону и заблудился? Точно так же лесные фаты заманивали разгневанного мужа, когда тот являлся мстить Калибе. Челия хочет обмануть и одурачить, даже сейчас.

— Я тебя видел, — отрывисто произнес я.

Это застало ее врасплох.

— Видел что, Давико?

Теперь, произнеся эти слова, я не собирался брать их назад.

— Видел, как ты крадешься по улицам. Как идешь к воротам сиа Аллецции ди Виолеттанотте. Как входишь в них.

Челия рассмеялась.

— Видел, как я вхожу. Чи. — Она презрительно махнула рукой. — Значит, ты ничего не видел.

Челия повернулась, чтобы продолжить путь, но я схватил ее запястье.

— Я видел, как ты вошла в ворота куртизанки. А когда спросил, где ты была, ты солгала. А когда спросил снова, ты увильнула от ответа. Если бы я не видел это своими глазами, то не узнал бы, что твои слова фальшивы, а на лице — маска.

— Это ерунда. Я солгала, потому что это тебя не касалось.

Она попыталась освободиться, но я притянул обратно к себе.

— Ты пачкаешь имя Регулаи.

— Твоя сестра может запачкать твое имя не больше, чем ты сам.

— В этом ты мне не сестра. Ты сделала из себя игрушку для мужчин.

— Ай? Ми вери дичи?43 — Ее темные глаза гневно сверкнули. — Значит, мы не брат и сестра теперь, когда я тебя смущаю? Вот я ди Регулаи — а вот всего лишь ди Балкоси? Сфай, Давико. Столь быстро принял — и столь быстро выгнал. И все из-за своего смущения.

— Смущения? — Я потрясенно уставился на нее. — Это слишком слабое слово. Что скажут люди о моем отце, если ты стала наложницей, пока он хранил честь твоего имени под своей крышей?

— Они ничего не скажут, потому что ничего не узнают.

— Тогда как ты объяснишь это моему отцу? Ашье? Как объяснишь им, что стала шлюхой?

— Шлюхой? — Губы Челии скривились, и она с жалостью посмотрела на меня. — Ай, Давико. Я ничего им не скажу, потому что они и так знают.

Я уставился на нее. Сказать, что я был ошеломлен, — все равно что назвать ошеломленной корову после удара мясницкого молота. Внезапно город у меня под ногами словно накренился. В мире не осталось ничего твердого.

— Они... знают?

Натянутая улыбка играла на губах Челии.

— Иногда Ашья сама меня туда приводит. О! Это тебя тревожит, Давико?

— Ашья приводит тебя туда?

— Часто. — Челия тряхнула волосами. — Ей нравится сопровождать меня.

Я онемел. Просто таращился на нее, разинув рот, словно рыба, умирающая на влажном речном берегу. Челия насмешливо наблюдала за мной, и в ее темных глазах я увидел водоворот знания; эти глаза словно говорили мне, что она — женщина, а я — ребенок и ничего не ведаю о мире.