Делламон с трудом скрыл раздражение. Было удивительно наблюдать, как отец играет с ним. Делламон не слишком изящно обратился ко мне, и стало ясно, что ситуация у него отчаянная. Раз он позволяет так давить на себя. Раз согласился вести переговоры с сыном, который еще не достиг совершеннолетия. Потрясающе, как много он нам открыл. Делламон не был наволанцем.
— Как и подозревает ваш отец, — начал Делламон, — Мераи досаждают отряды Чичека.
— Дяди Руле, — уточнил я. — Он хочет заполучить кольцо. Руле имеет право по рождению, зато Чичек обладает опытом. И его любят на севере Мераи.
— Вы информированы не хуже вашего отца. Действительно, он желает получить кольцо, и, хотя не имеет армии, чтобы осадить и взять Красный город, у него вполне достаточно солдат, чтобы поджигать поля, насиловать женщин, грабить и вырезать караваны. Общий ущерб вскоре будет столь велик, что в Мераи наступит голод. — Делламон поморщился. — Это грязное дело. Чичек создаст такой хаос, что люди утратят веру в Руле и попросятся в рабство к Чичеку, человеку, который и причинил им все эти страдания. — Он сплюнул вниз. — Это против Амо, против логики. И боюсь, уже весной этого негодяя будут приветствовать как освободителя.
— У него есть предлог, — заметил отец. — Он старше. И он член семьи.
— Фекка фескуло!47 У него черное сердце. Он всегда строил козни ради кольца. И теперь, когда его брата больше нет, он заберет кольцо у своего племянника.
Я сочувственно кивнул, но промолчал, сознавая, какое доверие оказал мне отец. Я молчал и ждал, как меня учили. Сейчас моя задача — слушать, пока собеседник не выскажет все, с чем пришел.
«Любите музыку не собственного голоса, — когда-то наставлял меня Мерио, — а голоса вашего оппонента. Ждите. Слушайте».
«А потом, — добавлял Каззетта, — подождите еще немного. Натягивайте тишину, как тетиву охотничьего лука. Натягивайте, пока она не запоет с таким отчаянием, будто вот-вот лопнет, и пусть она дрожит от невыносимого желания разрешиться. Полюбите это молчание, ведь оно ваш друг. Если будете терпеливы, если будете ждать, лживый человек раскроет себя в этом молчании».
Мерио соглашался. «Он поспешит заполнить это молчание, потому что будет не в силах вынести эхо лжи в своем разуме».
«Он начнет оправдываться, — говорил Каззетта. — Начнет лепетать. Станет объяснять. Раскроет свое истинное лицо. Фаччиоверо, фаччиочьяро».
«Нужно лишь подождать», — говорил Мерио.
Но сейчас, к моему недовольству, Делламон тоже ждал.
Я ждал.
Он ждал.
Я посмотрел вверх, на звезды. Рядом мой отец ничем не выдавал своего присутствия. Уголком глаза я едва различал его темную фигуру. Он наблюдал за нами. Наблюдал за мной. Молчание длилось.
Это проверка, осознал я. Скорее всего, следствие моего успеха — несколько недель назад я одолел торговца керамикой из Паньянополя. В случае с Пакасом я обладал информацией, которая давала мне преимущество. Конечно же, отец в своей бесконечной хитрости придумал для меня новый экзамен, и теперь я ничего не знаю, у меня нет никаких преимуществ.
Я испытал прилив неприязни к отцу за то, что он впутал меня в свою сеть, швырнул в пасть этому Делламону, который со всей его учтивостью кажется таким же опасным, как Аган Хан с мечом. Еще больше меня злила уверенность, что отец не станет извиняться. Такова его манера, это заложено в его природу, как в природу волка заложено проверять, не отперты ли двери овчарни. Девоначи ди Регулаи никогда не доверял. Вместо этого он проверял. Снова, и снова, и снова.
И все-таки Делламон переждал меня. Я пришел на праздник, а оказался за доской.
Я устал от испытаний. Устал барахтаться в чужих сетях. Я не карта, которую отец может разыгрывать, как пожелает. У меня есть собственные желания.
Я повернулся к Делламону:
— И чего вы хотите?
При этих словах отец напрягся, и это было настолько близко к крику, насколько я когда-либо чувствовал от него за доской. Моя досада лишь выросла. Я не просил, чтобы меня проверяли. Не просил, чтобы швыряли в переговоры без подготовки. Я не желал стоять здесь и играть в фаччиоскуро. Будь проклят отец и его игры. Но по крайней мере, Делламон ответил:
— Нам нужно нанять компаньи милити, чтобы убрать Чичека. Не меньше тысячи солдат.
— Тысяча? — Я почувствовал почву под ногами. — И вы хотите, чтобы Банка Регулаи ссудил вам необходимые средства.
— Разве я не стою перед вами и не прошу?
Я чувствовал, что отец недоволен, но мне было все равно.
— Будем откровенны. Сколько вам нужно?
— Тридцать тысяч нависоли.
Колоссальная сумма. Я ощущал, что отец испытывает сильнейшее желание перехватить разговор, вернуть в свои руки то, что столь небрежно мне бросил. Он походил на свернувшегося аспида, корчащегося от сдерживаемых эмоций, от желания нанести удар. Но по какой цели? И что за удар? И волновало ли меня это? Я почти радовался его беспокойству.
— Какие гарантии? — спросил я.
— Слово парла.