Это Навола, мрачно подумал я. Похотливые священники, злобные работорговцы, достаточно денег, чтобы покупать и продавать армии и королевства, в то время как люди из гильдии ткачей осаждают калларино, выпрашивая очередную монополию, а виноторговцы одаряют членов Каллендры своим товаром и просят снизить налоги. И так далее, и тому подобное, и все улыбаются, и все следят, и все плетут интриги.
Челия смеялась над этими интригами, над маленькими страстями и маленькими планами маленьких людей, распускавших перья и изображавших величие перед другими. «Они вернутся домой к женам, любовницам и любовникам. Будут трахаться и делать вид, будто достигли величия. Будто они особенные, будто их жизнь имеет значение».
Каззетта был более лаконичен: «Они обратятся в прах».
Все эти интриги и старания — ради чего?
Я заметил Филиппо, который щипал слугу за задницу, и в этот самый момент Филиппо поднял глаза и увидел, как я смотрю на него. Ничуть не смутившись, он ухмыльнулся, шлепком отогнал слугу и направился ко мне.
Я тут же развернулся и двинулся сквозь толпу в поисках укрытия. Не хотел иметь дело с Филиппо, не хотел находиться на этом празднике. Мне было жарко и тесно; меня окружали и душили смеющиеся и пьющие рты, кричащие голоса, расшитые платья и камзолы. Узкие брюки и бриджи. Уложенные косы, мудреные прически с лентами, лица за масками. Опьянение и разгул.
«Великая вздымающаяся масса», так однажды назвал это амонский император Виттиус. Он никогда не любил людей. По этой причине его изображения искаженные до уродливости; они были отталкивающими даже в пору его расцвета как государственного деятеля. Он люто ненавидел вианомо, но ведь одной пары глаз достаточно, чтобы увидеть: архиномо тоже чудовищны. Не имеет значения, пьешь ли ты из феррейнского хрусталя в роскошном палаццо или спишь с бродягами в переулке.
Я заметил Челию, которая болтала с привлекательным мужчиной, похоже художником или скульптором. По крайней мере, человеком искусства. Я пробрался к ней. Должно быть, она заметила мое отчаяние, потому что сказала что-то спутнику и тот с поклоном удалился.
— Где ты был? — спросила Челия, притягивая меня к себе и целуя в щеки. — Я видела тебя с Филиппо, а затем пф-ф-т! — Она взмахнула рукой. — Ты исчез, словно фата.
Я благодарно оперся о ее плечо, испытывая всепоглощающее облегчение, какое, должно быть, испытали рыбаки Оссоса, когда Урула послала своих русалок, чтобы поцелуями вдохнули в них воздух.
— Только что опять сбежал от него, — сказал я, — и его проклятых козлов.
— Он рассказал мне анекдот про козла с языком длиной с руку младенца...
— Сестра, я тебя умоляю!
Она рассмеялась:
— Я решила, что он безобиден. Хотя и утомителен.
— А это кто? — спросил я о ее недавнем собеседнике, который бросал на нее тоскливые взгляды.
— Художник, — ответила Челия, с улыбкой кивнув ему. — Он хочет написать меня, как Касарокка.
— Еще один портрет?
— Он полагает, что моя обнаженная кожа будет выглядеть очень красиво, если смочить ее водой. Видит меня «убранной смеющимися водами Лазури», так он сказал.
— Так он сказал? — Я не смог сдержать разочарования.
Ее улыбка не дрогнула:
— Он свинья, но ему покровительствует Гарагаццо, для которого он делает скульптуры. Лучше демонстрировать открытость, чем быть увековеченной в качестве рабыни Скуро.
— Мне понравился посол Вустхольта. — Я поискал его в толпе. — Он бы так не поступил.
— Приятное разнообразие.
Однако Челия произнесла это таким тоном, что было ясно: она сомневается, будто я понимаю, о чем говорю. Я решил не реагировать.
Из всех людей, заполнявших палаццо своим весельем, чужестранец с севера оказался самым приятным.
— Я бы хотел побеседовать с ним подольше, но Филиппо оскорбил его.
— О чем бы ты с ним беседовал?
— О чем угодно. Разговор с этим человеком напоминает купание в чистом горном ручье, а не в грязном устье Ливии. Я бы мог поговорить о... Слышал, что снег в тех краях лежит большую часть года и жители роют тоннели между домами. Я бы спросил его об этом.
— А я слышала, что они строят специальные комнаты и натапливают их так жарко, что все снимают одежду и смешиваются друг с другом — мужчины и женщины, все вместе, голые.
— Ну, что еще ты могла слышать.
— Ай, Давико. Всегда такой правильный. Что нам сделать с твоим правильным разумом? — Она окинула взглядом толпу. — Ага! Вон там. Сестры ди Парди будут счастливы внушить тебе не столь подобающие мысли.
Само собой, я обернулся, как ребенок, которым и был. И конечно же, две сестры смотрели на меня с неприкрытым интересом. Я покраснел и отвел взгляд, а Челия рассмеялась при виде моего смущения.
— Предпочитаешь старшую или младшую?
— Никакую.