Мы оба понимали, что мне следует встать, одеться и приготовиться к Вступлению, но словно тяжелый груз прижимал меня к постели и не было ни сил, ни желания бороться с ним. Груз лежал на мне, будто слон. Я хотел лишь спать, лишь отдохнуть. Перестать делать вид, будто это мой мир и мое место в нем.
Отец сел рядом со мной на кровать, вгляделся в лицо. К моему изумлению, его взор был не суровым, а печальным.
— То, что мы просим от тебя, нелегко. Не думай, что я не понимаю. Ни один из нас не обладает этим от рождения — но все мы родились именно для этого. Как дети, которых бросают в Лазурь и ждут, что они поплывут. Этого нет в человеческой природе, Давико. И мы платим ужасную цену.
Он пытался смягчить мое потрясение из-за провала, но я, понимая это, ощущал лишь усталость.
— Я думал, это право каждого наволанца по рождению. Ходить по кривым дорожкам, играть в политику, преуспевать в бизнесе...
Отец невесело рассмеялся.
— Най. Все это очень трудно. Было трудно и мне. Поэтому я взбесился. Дрался на дуэлях, пил вино, соблазнял женщин... — Он покачал головой. — Ты более искренний и чистый, чем был я. Чем я сейчас, если на то пошло. Вместо того чтобы преследовать служанок, пить вино и волочиться за куртизанками, ты пытаешься все усердней исполнять свой долг. И ранишь себя все сильнее.
— Я просто... не хотел тебя подвести. Мне кажется, что я все время тебя подвожу.
— Ты слишком многого от себя требуешь. Слишком многого. — Он резко встал. — Най. Это я слишком многого от тебя требую. Теперь я это вижу. Мне следовало понять это раньше. А теперь отдыхай. Ты болен. Тебе нужно отдыхать.
— А как же Вступление?
— Мы не можем праздновать твое Вступление, пока ты болен. Это дурной знак для семьи. Если случившееся вчера повторится сегодня... — Он умолк и коснулся двумя пальцами глаза, изобразив знак Скуро. — Маласигнифика, най?
Я попытался сесть.
— Но если я сегодня не приму наше имя, поползут слухи, что Амо нам не благоволит. Это будет подобно проклятию. Гарагаццо скажет...
— Сфай, Давико. — Отец заставил меня лечь. — Не слушай священников. Пусть они занимаются своими делами. Мы — семья. Мы найдем решение. А сейчас тебе нужно отдохнуть. Я снова пришлю к тебе маэстро Деллакавалло. Быть может, у него найдется зелье, которое даст облегчение. А Вступление мы перенесем. Я не допущу, чтобы ты попытался пережить его, пока болен.
— Прости меня, отец.
— Тебе не за что извиняться, Давико. — Он покачал головой, улыбаясь мне; я никогда прежде не видел на его лице такой жалости и доброты. — Ай, Давико. — Наклонившись, он взъерошил мне волосы, словно я был ребенком. — Это ерунда. Твое здоровье — вот самое главное. А теперь отдыхай.
И потому я лежал в полумраке, а Ленивка лежала на постели рядом со мной. Время от времени я погружался в сон, испытывая одновременно вину и облегчение от того, что Вступления не будет. Боль утихла.
Но несколько часов спустя в мою комнату пришла Ашья.
Сначала я не понял, что это она, и решил, что Деллакавалло принес новое лекарство, или Челия решила развлечь меня, или даже отец захотел еще раз одарить добрым взглядом. Но потом я почувствовал знакомые духи и крепко зажмурился, надеясь, что Ашья уйдет. Вместо этого она села на мою постель. Я свернулся клубком, пряча от нее лицо, однако Ленивка навострила уши, глядя на Ашью с любопытством, поскольку та никогда прежде не входила в мою спальню.
— Давико, — наконец произнесла она, — вы должны встать. Это ваш день имени.
— Я болен, — ответил я, не поворачиваясь к ней. — Деллакавалло говорит, я должен отдыхать.
— Най, Давико. Пришло время стать мужчиной.
Ее голос был таким суровым, что я повернулся. Она смотрела на меня стальным взглядом, от которого я забыл о болезни. Я никогда не видел такого выражения на ее лице. Такого выражения я не видел даже у Фурии. Ашья была красивой и теплой женщиной, а не холодной сталью. Она озаряла наши торжественные обеды, улыбалась моему отцу и заставляла его взгляд смягчаться. Королева нашего палаццо, иногда насмешливая, иногда резкая в своих суждениях... Но сейчас в ее темных глазах я видел ледяную расчетливость, и она вполне могла бы занять место отца, чтобы уничтожить человека за доской.
Ашья резко встала. Я думал, уйдет, но вместо этого она направилась к окнам и распахнула ставни. В комнату хлынул пылающий солнечный свет. Я моргал и щурился от беспощадного зноя. Ашья подошла к двери и обратилась к своей служанке Софии, ждавшей снаружи.
— Иди к его отцу, — отрывисто сказала Ашья. — Скажи, что Давико поправился.
— Я не поправился... — начал было я, но она повернулась с лицом таким свирепым, что слова замерли у меня в горле.
Ашья захлопнула дверь и направилась ко мне, двигаясь столь властно, что захотелось спрыгнуть с кровати и убежать.
— Най, Давико, вы поправились. — Она вновь села рядом и посмотрела на меня. — Вы поправились, но ведете себя как ребенок.