Кимми кивает себе: да, должна помнить. Даже если она этого никак не выражает, но снежинки, падающие с безоблачного неба, в ярких лучах солнца, – такое не забывается.
«Открой глаза», – приказывает себе Кимми.
Лишив свои зрачки света, она лучше ориентируется во тьме магазина.
И никуда бежать она не собирается.
Побежишь – уже не остановиться, пока не остановят тебя. Так ее научил Открывашка Дэниэлс. Наверное, он эту мудрость откопал в одном из своих дурацких вестернов.
Ладно, забыли.
Кимми сжимает кулаки, на негнущихся ногах идет по проходу с товарами для выпечки, держа перед собой слабенькое пламя, будто его свет способен защитить. Она останавливается только раз, чтобы поправить шеренгу баночек с посыпкой для тортов, которую зацепил кто-то из посетителей.
Наверное, у тебя сахарная зависимость, если в такой буран ты готов идти за пирожными, пончиками, сгущенным молоком, печеньем в глазури и карамельной посыпкой.
Старшеклассница, которая за всем этим пришла, ничего объяснять не стала.
– Может быть, яиц? – спросила Кимми, хотя прекрасно знала, что комментировать покупки клиентов не следует.
В ответ девушка сложила губы буквой «О», показав назойливой кассирше, что яйцо у нее уже есть – вот оно, прямо во рту, как у какого-нибудь психа.
Кимми сглотнула, пробила чек, дала сдачи, уже не глядя на девушку, потом по привычке вытерла пространство перед собой. Ее голубое бумажное полотенце подцепило девушкину длинную блондинистую прядь.
Кимми встряхнула ее, поймала бумажным полотенцем и отправила в корзину для мусора.
Потом тоже сложила губы буквой «О», представив, что несет во рту неразбитое яйцо.
Так делают морские коньки, да? И аллигаторы?
Но не люди.
Если только это не безумные кондитеры. Или такие сластены, что им нипочем любой буран, лишь бы удовлетворить чрево. Или… если желудок у них набит яйцами, которые, стоит их тронуть, могут разбиться прямо внутри. Именно так Кимми думала о гусях и лебедях, которые садились на воды озера Индиан по пути туда или обратно: у них наверняка внутри сплошные яйца, от клюва до хвоста, поэтому они сюда и прилетели. Поверхность воды мягкая, и скорлупа между перьями наверняка не разобьется, желтки не будут просить пощады возле глазниц.
Но Кимми Дэниэлс уже не девочка, такие мысли ей в голову больше не приходят. Даже если клиент дает для них повод.
Еще одна бесполезная смена, и каждую смену случается какая-нибудь дурость, так? Хоть записывай, только какая от этого польза?
Вернувшись к кассе, Кимми легким выдохом пытается загасить последний огонек, а поскольку вот-вот наступят сумерки, в окне витрины она видит не улицу, а свое отражение.
Сердце подскакивает, когда она вспоминает, что дверь работает от генератора, а генератор отключен, да и спички далеко – в туалете. Но Кимми тянет дверь – наверное, сильнее, чем стал бы королевский гвардеец: это его недостойно, – и дверь, застонав от холода, приоткрывается.
Кимми выходит и плотно закрывает ее за собой, чтобы снег не налетел внутрь.
Запереть дверь она не может, ключи ей не доверяют, но она будет стоять на этом посту, пока не подрулит Миллисент.
Между прочим, уже половина пятого.
Но хороший управляющий магазином знает, что внутри – работник. Значит, магазин нужно закрыть.
Кимми готова встретить холод; она натягивает капюшон, крепко его подвязывает у горла, сует руки в карманы и сквозь пелену снега видит первый за день грузовик. Он запаркован прямо на улице, в двух или трех домах от нее… нет, он увяз в снегу прямо на мостовой.
Ее это не касается.
Она отворачивается от ветра, окидывает взглядом магазин и вдруг чувствует, что отплыла во времени, будто она и есть глаз, раньше смотревший на нее снаружи.
Что за дурь.
Кимми покачивается на пятках, стараясь согреться, вызвать к жизни звук подъезжающего снегохода Миллисент. Потом выдыхает воздух, отдавая последнее тепло, и ее дыхание превращается в застывшие белые барашки, облачка, сквозь которые она ничего не видит, и ей кажется, что она ступает из каноэ на берег старого лагеря, на полпути к другой стороне озера, выдувает дымок своей первой сигареты, а когда он рассеивается, видит: от костра, перекатывая вдоль ноги бутылку пива, за ней наблюдает некто Открывашка Дэниэлс.
И что?
Она все равно готова ему улыбнуться.
Ради одного прекрасного дня в будущем, когда она будет развешивать простыни на веревке.
Ради прижавшейся к ее ноге прекрасной девочки.
Открыт дурацкий видеопрокат или нет, Джейсу Родригесу все равно.
Его больше интересует… Бобо Ричардсон.
Он любит представлять, как шепчет «Бобо» в мягкую кожицу под его правым ухом: на первом слоге он еще не касается уха губами, а на втором слоге легонько его задевает, и оба закрывают глаза, хотя лиц друг друга не видят. Пальцы сплетаются, бедра оживают, от одежды вдруг хочется избавиться.
