Осторожно, стараясь не вдохнуть перцовые испарения, Баннер сквозь решетку достает баллончик двумя пальцами и убирает под ремень, ведь Рексу Аллену знать об этом необязательно, так?
– Не открывай, – говорит Фарма, имея в виду дверь.
Баннер ее открывает.
Перед ним алюминиевые ходунки, на одной ножке – теннисный мячик. Вместе с ходунками внутрь врывается много снега.
– Какого… – говорит Баннер и делает шаг наружу, готовый ко всему. Но не к Харди – тот, запорошенный белым снегом, упал перед дверью, изо рта вырываются замерзшие облачка пара, в глазах краснота от перца.
– В мои времена гостей так не встречали, – говорит он.
– Я… я… – Баннер не может подобрать слова. – Это Фарма. Он…
– Забрал твой баллончик? – рычит Харди, пораженный такой некомпетентностью.
– Уже нет, – говорит Баннер как можно спокойнее и обходит Харди, смотрит вдоль тыльной части здания.
Но Харди пришел на ходунках, и оставленные им следы ни о чем не говорят.
– Хм. – Баннер затаскивает ходунки внутрь, придерживая для Харди дверь.
– Ты не спросил, зачем я сюда пришел, помощник шерифа, – говорит Харди, чуть щуря глаза.
– Мне надо это знать? – спрашивает Баннер.
– По Главной улице бродят подростки, – говорит Харди, откашливаясь.
– И что? – спрашивает Баннер.
– Ничем хорошим это не кончится.
Возразить Баннеру нечего.
– Открыть дверь мне хотела твоя дочка, – говорит Харди, имея в виду наружную дверь, заклеенную скотчем. То есть Эдриен не осталась сидеть в кресле, как ей было велено. Надо же!
– Наружная дверь больше не открывается, – говорит Баннер, считая, что забивает гвоздь в крышку собственного гроба. – Лета вышла через эту.
– Куда она направилась? – Наверное, Харди видел, что ее грузовичок запаркован здесь же, на стоянке для инвалидов.
– С Дженнифер Дэниэлс, надо полагать. – Подбородком Баннер указывает за спину Харди.
Тот поворачивается, смотрит на бушующую белизну, за которой прячется озеро, качает головой.
– Боюсь, из этого тоже ничего хорошего не выйдет.
Он заталкивает в помещение ходунки и заходит сам.
Баннер придерживает дверь и говорит себе: сейчас из снега явится Лета. Ну, давай же, давай.
Но Леты нет, он ждет еще какое-то время, но впустую.
«Хотел бы он остановиться, но сделать это нелегко».
Это первая строчка одной из дурацких песен в стиле кантри, которые так любил его отец. Они навсегда оставили отпечаток в его душе, сердце, повлияли на психику.
Будь у него выбор, он предпочел бы песню Фила Коллинза «Сегодня в воздухе». Стоит ему закрыть глаза, он видит себя на пристани. Он стоит, как Памела Вурхиз из «Фредди против Джейсона», которая смотрит на тонущего в Хрустальном озере Джейсона. И по какой-то причине не кидается в воду его спасать.
Потому что вытаскивать кого-то из воды – это дело вожатых? То есть спрос с них, виноваты они.
Или… зловещая, конечно, мысль… может, прийти на помощь не позволяет ее сын? И если он утонет, она будет спасена, освободится от бремени материнства, с которым Элиас оставил ее наедине? Или в последних конвульсиях сына она видит сладкую месть, которую воплощает в жизнь? И какая-то ее часть всегда лежала под узкой койкой в той хижине Кровавого Лагеря, она прижимала к груди стрелу, чье шероховатое острие так и рвалось проткнуть тонкий матрас?
«Вполне возможно», – думает Клод Армитедж.
Он понимает, каково это – лежать в густой темноте и ждать, когда сможешь о себе заявить. У него раздуваются легкие, когда кровать скрипит под весом двух людей, не знающих, что́ им уготовано и как это будет чудесно.
Он хотел бы себя остановить, да, но это не так-то просто. Управлять своими мыслями, желаниями, потребностями ты не можешь.
Но можно, пока отец на работе, согнуть через колено все его клюшки для гольфа – этот металл так здорово гнется. Можно, когда отец крушит сломанной отверткой твою коллекцию игрушечных манекенов, поднести зажигалку к конверту каждого из его фирменных альбомов в стиле кантри, поводить под ними алчущим пламенем и слегка подпалить конверт – кому он нужен, этот дурацкий конверт? Расплавить надо виниловый диск, чтобы стал липким.
Джонни Пейчек, Тэмми Винетт, Томполл Глейзер, Билли Джо Шейвер – он трудился почти до восхода солнца, пришлось даже заправлять зажигалку, но оно того стоило.
Тогда он и не думал говорить себе «остановись».
В отместку, пока на следующей неделе он был в школе, отец размотал все его видеокассеты со слэшерами и оставил их скрученными, переливающимися и навсегда сморщенными у телевизора, будто на последнем издыхании они ползли к единственному известному им дому.
Легко не получается, но выход Клод нашел: закончить школу раньше срока с хорошими отметками, сорваться на учебу в колледж, зарабатывать на чем придется и никогда не оглядываться, прихватив с собой только имя и фамилию.
