Я осторожно открываю дверь и выхожу из ванной. Стоит звенящая тишина, только доносятся мамины всхлипы из кухни. Отец же сидит в своей спальне, закрывшись. Я закусываю губу от стыда за своё окрылённо-подавленное состояние. А ещё за то, что мысль сбежать кажется мне такой заманчивой. Мне нужно, просто до крика совести внутри нужно остаться и поддерживать хотя бы своим присутствием маму, но я не могу. Не могу находиться больше в этой атмосфере, с этой слабой, надломленной мамой и ненавистным мне теперь отцом.
- Доченька, куда ты собралась? - слышу мамин слабый, надломленный голос из кухни и замираю, так и не застегнув куртки. Сердце подскакивает, а потом бьётся бешено, словно копыта жеребцов об асфальт на скачках.
Я не могу повернуться к ней. Просто физически не могу. Я знаю, что меня ожидает - растерянный взгляд, закушенная губа, влажные глаза, дорожки слёз на щеках. Жалкая сгорбленная фигурка матери на кухонном стуле, прижимающая носовой платок к глазам. Я борюсь с подступающими слезами, сглатывая их. Я не должна сбегать. Но, увы, я вовсе не идеальная дочь, какую ты из меня хотела слепить, словно глину в руках Пигмаллиона.
Разочарование горьким привкусом остаётся на языке.
- Прогуляться, - хрипло отвечаю я. Секунду слушаю тишину. Да, я знаю, что мама понимает, почему я так хочу сбежать. Понимает. Чёрт-чёрт-чёрт.
Жаль только она не знает, ради кого я это делаю.
Я выбегаю из квартиры и забегаю в открытую дверь напротив. Сразу становится жарко, и мысли о разрушенной семье вылетают из головы, вытесняясь громкой музыкой и орущими людьми, так и отпихивающими меня к выходу. Я пытаюсь снять куртку в этой давке и повесить её на еле найденный свободный крючок - или хотя бы бросить в общую кучу, но это проблематично.
Я сразу начинаю искать Игната, и сразу меня накрывает дежавю. Такое уже было. А теперь становится горько - и закончилось оно не очень хорошо. Я не хочу этому поддаваться, но отчаяние захлёстывает меня, как чёртовы волны маленькое корыто с морской водой. Я отпихиваю людей, попадающихся мне на пути, со злостью, словно они в чём-то виноваты. На самом деле виновата только я, что снова поддалась этому.
Глупая, бесхребетная Тая - как щенок, готовая бежать по любому зову. Ну что за дура?
Его нигде нет. На языке вертится горько-больное - «обманул, обманул, обманул». Я кусаю запястья в бессилии, вспоминаю маму и впервые, кажется, так сильно ненавижу Игната, что готова всё бросить. Обида гложет мне горло, и невыносимо хочется реветь-реветь-реветь до остановки сердца. Ну почему, почему я такая?..
Я захожу в трудом отысканную ванную комнату, чтобы просто подышать воздухом. Сначала не включаю свет, просто лбом упираюсь в стеклянную дверь, пытаясь справиться с подступившими слезами. Я злюсь, плачу, снова злюсь. Я в бессилии колочу кулаками по двери, ненавидя себя и Игната. А потом опускаюсь на колени и беззвучно рыдаю, зарывшись лицом в ладони, которые становятся вскоре влажными. Папа, Игнат, мама, снова папа...
Через некоторое время включаю свет, чтобы умыться и привести себя в порядок, и с удивлением слышу слабый стон. Хлопаю в недоумении глазами, думая, откуда он мог появиться, а потом, наконец догадавшись, подхожу к ванне. И тут же ахаю от ужаса.
Там лежит девушка. Синее платье порвалось и задралось, обнажая почти всю бледную кожу. Ноги скрещены. А лицо опухшее, покрасневшее, с чёрными потёкшими разводами от туши. В ней трудно узнать ту самую девушку, Лену. А ещё, кажется, что ей очень, очень плохо.
- Что, похожа я сейчас наркошу? - она приоткрывает один синий глаз и слабо ухмыляется. - Недалеко от правды.
Я от страха сначала пячусь назад, открыв рот, но, одумавшись, подхожу к ванне снова и сажусь на колени перед девушкой, осматривая её. Она вдруг открывает яркие синие глаза и смотрит на меня в немом удивлении. Я же чуть-чуть отшатываюсь - глаза у неё такие огромные, стеклянные, и даже от света зрачки не увеличиваются, так и оставаясь малюсенькой точкой.
- О, клушенька, - каркает Лена, даже не пытаясь приподняться. - Давно тебя здесь не видно было. Опять к своему ненаглядному пришла? Не нагляделась тогда? Тогда, думаю, сегодня у тебя точно отобьёт охоту бегать за ним и дальше.
Я на секунду замираю, глядя в одну точку, но потом очухиваюсь. Сосредотачиваюсь. Сейчас главное - помочь Лене, что бы она там про меня не говорила. И говорила она это так, словно в бреду, словно под чем-то действительно очень тяжёлым...
- Лен, ты должна мне сейчас помочь, - тихо говорю я, наклоняясь к девушке и щупая её пульс. Слабый, очень слабый. - Что ты принимала?
Её глаза ещё шире раскрываются, но не похоже, чтобы у неё появились проблески разума. Она всё ещё там. Мне вдруг стало страшно, по-настоящему страшно.