В феврале Джонас впервые признался Ноэми в любви – и сделал это при помощи рук. Они сидели на ее кровати и вроде как делали домашнюю работу, но вместо этого постоянно отвлекались на глупую игру: писали буквы друг у друга на спине и угадывали, кто что написал. Джонас вывел пальцами слово «люблю», и хотя она правильно угадала слово, но все равно не поняла, что он только что сделал.
Вместо того чтобы повернуться спиной, он написал слово заново. И теперь добавил еще одно.
– Не разобрала, – сказала она.
– Второе было «всегда».
Джонас обошел кровать и сел к ней лицом. Склонившись ближе, он обнял ее и нащупал руками ее ладони. Мягко, осторожно он вывел в воздухе ее пальцами: «Я», и «Л-Ю-Б-Л-Ю», и «Т-Е-Б-Я». Написанные по буквам слова походили на фразу, какой заканчиваешь письмо. Если Джонас хотел от нее ответа, то она не знала, что ему сказать. Даже если бы они говорили, это бы не помогло. Ноэми боялась мысли о том, что ему потребуется от нее, если они продолжат играть в любовников. Она продолжила игру, словно они и не прерывались. Под его плечом она написала «сводный брат». Даже если их родители так и не поженятся, потому что Ческа «не верила в это все», слова все равно помогут оттолкнуть его: она сможет притвориться, что он для нее всего лишь родственник, что она думала о нем только в этом смысле.
Джонас так тяжко вздохнул, что Ноэми увидела, как дыхание волной прокатилось по его телу. Он склонил голову, и темные волнистые волосы накрыли глаза. В ее словах была резкость, которой она не желала, и, пока он не успел ничего сказать, она прислонилась к нему всем телом, и они вместе упали на кровать. Она поцеловала его, хотя терпеть этого не могла. Так она просила прощения на своем языке. Ноэми позволила Джонасу поцеловать себя и не стала отворачивать голову. Поначалу поцелуи были робкими, но в них было столько нужды, что каждый новый поцелуй становился все глубже. Они были глубоки, как ночное небо, как озерное дно.
Она ценила его честность, его покладистую натуру. Он предполагал, что все так же искренни, как и он сам, и относился ко всему серьезно. Когда Ноэми говорила что-то про сводных братьев, он верил, что она и правда считает его братом, а не бунтует, напуганная тем, как стремительно сокращается между ними расстояние.
Ноэми начала понимать, что он несчастлив: он постоянно извинялся, пытался загладить несуществующие оплошности, настаивал, что все в порядке. Она хотела защитить его от всего жестокого – даже от своих собственных резкостей, и от этого становилась мягче в его присутствии. Она была рада, что он ей не сводный брат. Она не могла точно назвать, кто он ей, но знала, что он становится для нее кем-то особенным.
Прижав ухо к его груди, она прислушалась к гулу его сердца. Похоже на стрекозу. Впервые в жизни Ноэми услышала, как чужое тело трудится, поддерживая в своем обладателе жизнь. Джонас был ей любопытен. Она изучала всякие мелочи, которые казались ей занятными: то, как изгибался его нос в сломанном месте; то, как Джонас тихо икал, наевшись риса; то, как он пальцами приглаживал волосы за ушами.
Она положила голову ему на живот. Оттуда раздались звуки аквариума. Приложив ладонь к уху, она слушала волны в его теле. Он тоже искал биение ее сердца. Он говорил, ему нравилось, как оно звучит у него в голове. Он дышал ей на грудь, прижимал ее к себе, клал руку в ложбинку у нее на талии. Когда они ложились и она сбрасывала каблуки, то вспоминала, насколько он ее выше. Их ноги переплетались, и ей казалось, будто ее поместили в какой-то большой сосуд.
Через неделю, на День святого Валентина, они сходили в кино два раза подряд: сначала на «Нечто» (ее выбор), а потом на «Акиру» (его). Оказалось, вместе эти фильмы смотрятся отлично. Сидя на диване и прижимаясь щекой к плечу Джонаса, пока его голова покоилась на ее макушке, Ноэми подумала, что теперь ей так удобно с ним рядом, что его тело вполне могло быть продолжением ее собственного.
