…По главной улица Тромсё идет Амундсен со своим другом и соратником по многим походам капитаном Вистингом. На Амундсене меховой комбинезон и унты, Вистинг в партикулярном платье и морской фуражке. Немногочисленные прохожие здороваются с Амундсеном, он отвечает им с обычной, чуть старомодной вежливостью. Они идут мимо двухэтажных каменных домов заполярного городка, по тротуару, сложенному из плитняка, и выходят к окраинной части, глядящей на узкий, как река, сине-сверкающий Тромсё-фиорд.
— Какое странное сегодня солнце, — сказал Амундсен. — Оно словно набухло кровью.
— Обычное июньское солнышко, — возразил Вистинг.
— И какой странный воздух, — словно не слыша, продолжал Амундсен, — он свеж и горек, как воздух на старом сельском кладбище.
— Обычный воздух, пахнущий морем, — Вистинг чуть помолчал. — Можно говорить с вами начистоту?
— Конечно, Вистинг. Я не признаю другого разговора между нами.
— Вы мне не нравитесь, капитан. Я еще никогда не видел, чтобы вы пускались в путь в таком настроении.
— Не удивительно, друг мой. Я всегда был хозяином положения, а сейчас я беспомощен. Это не мое предприятие, Вистинг, и потому оно не может быть мне по душе.
— Тогда лучше не лететь!
— И оставить потерпевших без помощи? Нет, надо доигрывать до конца свою игру.
— Вы верите в предчувствия?
— Конечно! Сумма реальных неблагополучий вызывает сомнение в счастливом исходе — это и есть предчувствие. Нельзя в Арктике летать в одиночку, к тому же на таком гробе, как «латам».
— Вы обязаны взять меня с собой.
— Самолет и так перегружен.
— В Арктике всегда летают с перегрузкой.
— Да, но не на «латаме», он просто не поднимется. К тому же у меня в отношении вас другие планы. — Амундсен подает ему запечатанный конверт. — Вы знаете мою щепетильность. Я сойду с ума в раю при одной мысли, что люди решат, будто я бежал туда от долгов. Здесь все распоряжения, касающиеся моих издательских и прочих дел, я полагаю, это даст возможность полностью удовлетворить кредиторов.
— Не беспокойтесь, капитан, — хрипло сказал Вистинг, — но…
— Нобиле — роковой человек, — очень серьезно сказал Амундсен. — Он распространяет вокруг себя ауру неудачи и гибели. — Я это почувствовал с первой встречи.
— Я не о том хотел сказать. Если вопреки предчувствиям вы благополучно приземлитесь в Кингс-Бее…
— Мы немедленно вызовем вас, — Амундсен улыбнулся, — и будем чередоваться в полетах. Но лучше проститься до иной, более дальней встречи.
Они обнялись.
— Неужели так все и кончается? — тихо спросил Вистинг.
— Разве это плохой конец? — почти надменно сказал Амундсен. — Море — самая подходящая могила для Амундсена.
— Но вы же не один! — возмутился Вистинг.
— Вы думаете, я что-нибудь скрыл от Гильбо, Дитрихсена и всех ребят? Только бабы и врачи боятся разговоров о смерти. Экипаж знает, на что идет.
— Простите, капитан!
Они свернули за кирпичную ограду, и взгляду их открылся Тромсё-фиорд, гигантская толпа на набережной, крошечная желтая точка самолета на сверкающей воде.
— Идем! — указал Амундсен. — Отдадим последнюю дань суете жизни.
Они стали быстро спускаться к набережной. Здесь собралось почти все десятитысячное население Тромсё: женщины держат на руках младенцев; опираясь на клюку и костыли, стоят древние старцы. Горят яркими красками национальные костюмы лапландцев: балахоны, расшитые красными и синими полосками материи, сарафаны со множеством юбок, башенные головные уборы и амулеты женщин. И вся эта пестрая толпа, завидев Амундсена, разражается приветственными криками.
Команда самолета уже в сборе. Маленький человек с гладкой лысиной в ореоле легких седых волос подает Амундсену отчаянные призывные знаки.
— Мой друг аптекарь должен сделать традиционный снимок, — улыбнулся Амундсен.
Он подошел к экипажу и занял место в центре, по одну руку — Гильбо, по другую — Лейф Дитрихсен, по сторонам от них — де Кувервиль, Брази и Валетта. Солнце позолотило их сильные лица, и Вистингу на миг привиделась торжественная оцепенелость монумента, словно Амундсен и его товарищи стали памятником самим себе.
Суматоха прощаний, маленький духовой оркестр исполняет любимый марш Амундсена, и вот уже лодка несет экипаж «латама» к покачивающемуся на волнах самолету. Амундсен мог быть доволен: жизнь в единстве людей и природы послала ему щедрую прощальную улыбку. Никогда еще так не сверкало море, не блистало солнце, не синело небо, не сияли добром и приветом человеческие лица.
Быстро и ловко члены экипажа поднялись на воздушный корабль. Взревели моторы, но их шум потонул в тысячеголосом «ура!».
Лишь с третьего захода перегруженный самолет взмыл в небо и стал быстро таять вдали. Стоящий рядом с Вистингом маленький аптекарь надрывно заплакал.