Почему я молчу о своей боли, никому не рассказываю? Интуитивно я понимаю, что не встречу столько необходимого мне сочувствия. Да и не поможет оно. А поддержка? Я сама всю жизнь справляюсь, справлюсь и сейчас. Должно переболеть. Нужно жить дальше. Только как?
— На самом деле это страшно, — продолжаю после небольшой паузы. — Терпеть такое отношение к себе. Ещё хуже принимать это как данность. Многие выходят в окно. Кто-то обращается в центр психологической поддержки. Ты говорил, что я дура, раз так рискую собой. Но я не могу по-другому. Я помогаю как могу. Мне не удастся искоренить это зло, я знаю. Но если я помогу выйти из этого круга хоть кому-то, то…
— Он бил тебя? Твой бывший муж?
— Он в полиции работал… Знал, как бить так, чтоб следов не осталось, — тихо всхлипываю, плотнее прижимаясь к боку обнимающего меня Матвея.
— А родители?
— Папа бы его убил и навлек бы на себя большие проблемы. Эта падаль того не стоит.
— А мать?
— Я не говорила ей о побоях. Сама в это поверить не могла. А он мне твердил, что не бил. Синяков же нет, — из горла вырывается всхлип. — Когда он замахнулся на дочь, я не выдержала. Е*нула его сковородкой, схватила малышку и сбежала к подруге. Она без расспросов приняла меня. Я так ценю ее дружбу. Знаешь, можно не общаться месяцами, но в трудный момент друг всегда поддержит. Я так благодарна ей за помощь. Потом подала на развод. Он не оставлял меня в покое. Подруга приютила нас и помогала с малой. Дочке тогда восемь месяцев было. Я на фриланс устроилась. Пособий мне не полагалось из-за большого дохода мужа, а он не давал ни копейки. Оббивал пороги инстанций, жаловался на меня, что я плохая мать, истязаю ребенка. Я жила в диком страхе полтора года. Потом..
— Что?
— Он сдох, — произношу без боли в голосе. — Погиб при исполнении. Наследницей по завещанию оказалась наша дочь. Я продала все его имущество, а это три квартиры, унаследованные от бабушек, которые он сдавал и жил на эти деньги. Ну и вложила их в “Олимп”.
— Ясно, — произносит Матвей. — Теперь понятно, почему ты такая колючка.
Смеюсь сквозь слезы.
Матвей нежно проводит пальцем по моей щеке.
— Как ты справилась со всем этим? — нежный тон голоса обвивает, успокаивая.
— Работала над собой, — тихо вздыхаю. — Приводила в порядок психику. Лезла на форумы и сайты. Там нашла определения домашнего насилия. Советы. Но в первую очередь я училась выстраивать личные границы. Я ведь не знала этого. Всегда была хорошей девочкой. А попросту удобной.
— Тебе бы курсы по выживанию вести.
— Я это и делаю, — опускаю голову, пряча растерянный взгляд. — Я помогаю тем, кто не видит выход из ситуации. Разве что в окно. Но они не виноваты ни в чем.
— Такими вещами должна заниматься полиция, — продолжает наседать Матвей.
— Ха! Они не занимаются домашним насилием. А насилие психики доказать невозможно. Тем более я была в таком состоянии, что доказать мою невменяемость было проще простого. И отобрать у меня дочь… Ты хоть представляешь себе, как это — бояться каждую секунду своей жизни, что невинное существо, моя жизнь, мой смысл заберут у меня?
— Я похоронил дочь три года назад, — произносит Матвей и от этой новости все внутри меня разбивается на мелкие осколки.
— Что? — растерянно смотрю на него, но в его глазах ни тени смущения. Немного лоб нахмурен, уголки рта опущены вниз.
— Об этом мало кто знает.
— Бедный мой… — прикасаюсь ладонью к его горячей щеке, но он дергается, сбрасывая мою руку.
— Только не нужно жалости, — психует он.
— Знаешь, жалость иногда нужна, — стараюсь убедить его, поэтому говорю спокойно, хотя сердце колотится с сумасшедшей скоростью. — Это не признак твоей слабости, а то, что тебе нужна поддержка. Разделить эту ношу. Пережить такое горе не по силам в одиночку. А… Мать твоей дочери?
— Она в психушку попала, — равнодушно отвечает Матвей, пожимая плечами. — Кричала, билась в истерике, пыталась покончить с собой четыре раза. Она не принимала действительность. Не спала, не ела. Сидела на кровати и пялилась в одну точку. Я насильно заставлял ее поесть. Успокаивал во время ночных кошмаров. Она спала восемь часов раз в двое суток. Вырубалась от изнеможения. Я устал от этого. Когда в очередной раз спас ее, то понял, что я не справляюсь.
— У тебя не было выбора. Ты правильно поступил.
— С тех пор прошло три года, — продолжает он, не слыша меня. — Она смогла. Пришла в себя. Смирилась с потерей.
— А ты? Смирился?
— Да, — выдыхает Матвей. — В какой-то момент перестал вздрагивать от детского смеха. Эта боль — она никуда не уходит. Просто перестаешь ее замечать. Я погрузился в работу. И в какой-то момент прозрел. Мир перестал быть чёрно-белым, у еды появился вкус. Я не знаю, как это получилось, что я снова жить начал. Но я рад, что у Киры все хорошо.
— Вы общаетесь?
— Нет. Первым делом, когда она выписалась из больницы, подала на развод. Сказала, что не хочет мучать меня.
— А ты?
