Не говори никому полностью

— Смотри, хоть что-то ты приняла в себе, — сетует и, салютует чашкой, обрамленной в золотую паутину, и отпивает чай.

Желудок вновь жалобно урчит, прося о продолжении трапезы.

— Смотри, я даже с тобой сейчас не припираюсь, а общаюсь как с приятелем, — повторяю за его тоном и слышу смешок.

— С приятелем, с которым почти что переспала.

Бросает невзначай обжигающий взгляд. Незаметно для себя слегка ерзаю на стуле.

Ямочки на его щеках меня передергивают. Семен один из тех мужчин, у которого каждый вдох, движение, взгляд, обращение не соревнуется с обаянием. Потому что дерзость и лукавость его манера будоражить, он мог бы успевать собирать целый корабль хорошеньких девиц. А по какой-то причине я нахожусь в его квартире, сижу на его кухне, ем с его тарелки, и успеваю голодать с каждой не прошенной грязной мысли о нем.

Я все еще не могу отогнать ту сцену на столе, когда он ко мне прижимался, смотрел с плотским вожделением, но за этим таилась некая необходимость быть всецело со мной, как и мне с ним. Шептал мое имя, впитывал каждую мою эмоцию, убивал своими прикосновениями. Все в нем, каждый участок натренированного рельефного тела, говорит о чем-то неукротимом. Сумасбродном. Нежном. Интимном. Между нами сияла необъяснимая нить, переливалась цветами и с каждым новым необдуманным шагом крепла.

Мы окунулись в самую черноту, из которой уже не было возможности выбраться.

Прокашлялась, заплутав в чертогах воспоминаний, и опустила голову. Сию секунду между нами пролегла тишина, нарушаемая трепетанием пташек за окном, харканьем соседа за стенкой и завтрака. Я снова принялась есть, смачно прожевывая каждый кусок, и практически нарушая этические нормы за столом.

Зачавкав чересчур громко, тут же укоризненно себя отдернула.

— Прости, со вчерашнего дня ничего не ела.

— Целые сутки, получается, прошли, — подчеркивает мужчина.

— Что?

— Сейчас время двенадцать часов дня.

— Батюшки, такой свой выход никогда не забуду, — чешу лоб и с широкими глазами гляжу в тарелку.

— Не так уж плохо. Я вообще пьяным перепутал свою девушку с другой и переспал с ней, — как бы между прочим пожимает плечами отец моей воспитанницы и встает со своего места, чтобы отнести тарелку к раковине. Там он остается стоять ко мне спиной, уперев руки в края столешницы. Спина вытянута по струнке, от него за пять метров разило напряженным ожиданием. Тембр знакомого медового голоса стал напоминать рокот: — Думаю, за тебя волнуются уже родные. Я могу подбросить тебя до дома, только мне надо переодеться и тебе подготовиться. Полчаса хватит?

Затем разворачивается и спешит скрыться в коридоре.

— Это все? — Поднимаюсь со стула, ножки неудачно заскрежетали по полу, ломая импульсы в барабанной перепонке. Нахмурившись, мужчина останавливается и поворачивается ко мне. — Спроваживаешь так, будто я какая-то случайно подобранная с кафе девушка на одну ночь?

Обреченно вздыхает.

— Что ты хочешь от меня еще услышать?

— Ну уж точно не то, что отталкивает меня от тебя.

— Ты определись, Снежная королева: то ли мне держаться от тебя подальше, то ли находиться в тебе.

— Я не это имею в виду! — недовольно пресекаю его.

— Тогда, мать твою, что ты хочешь этой азбукой Морзе мне сказать?! — Его голос гремит как гром, я теряюсь на секунду, после и вовсе понимаю, какой бред начинаю говорить. — Мне надоело вечно гадать, что творится в твоей славной головке. Почему, мисс Каприза, не хочет эту куклу, не хочет конфетку, не хочет спать с ним… Катя, так ты только делаешь хуже!

Действительно, Катенька, зачем ты крутишь на своем пальце бедного мужика? Он хочет тебя. Ты хочешь его. А в твоей голове вата идиотизма.

— Думаешь, я не понимаю? Думаешь, я просто так тебя отталкиваю? — обхожу стол, сжимаю руки в кулаки, приближаясь к нему все медленно и медленно. Вроде бы пламя всегда сжигает или обжигает, но нисколько не принуждает мое сердце затрястись от проникновенного холода. От ледяного пожара в его глазах. — Спустя столькие годы, проведенные в детском доме, наконец, могла обрести что-то не похожее на мучения: желанная самоотдача, безмятежность, цели, друзья, любовь. И вот это может все рухнуть одним щелчков, и былой страх вернется ко мне, вернуться ужасы и насмехательства.

— Ты принимаешь все близко к сердцу…

— Нет! Ты не понимаешь! Когда в тебя намеренно вселяют панику ничем не граничащую с верой, ты теряешься в себе. В тебе все перестраивается. Я не могу принять удар всего ужасного, что по итогу направлю на Мишу!

— Кто тебе сказал, что ты причиняешь кому-то боль? Господи, да мы живем на планете¸ где людям страдания приносят куда чаще, нежели долгожданное освобождение. Обжег палец, сломал ногу, пулевое ранение, подорвался на мине. Каждая частичка соединяет другую, тем самым образуя шахерезаду необратимого!