– Ты живешь точно отшельник. Мне это нравится. И потом, я никогда не была в комнате настоящего художника. Здесь так пахнет. Это ведь масляные краски?
– Да.
Она тронула корешки книг и прочитала томно, словно делала ему комплимент: «Мышцы головы человека», «Анатомический атлас художника», – потом ее губы расцвели:
– Я и не думала, что это такой труд. Моя преподавательница в университете вечно твердила перед началом занятий: «Grau, teurer Freund, sind alle Theorien, doch ewig grün der gold'ne Baum des Lebens». Ты ведь не знаешь по-немецки?
– Да, – пробормотал Павел по забытию.
– Это означает, что все измышления – плохи, а жизнь – лучший учитель. Что-то в этом роде.
И она снова улыбнулась своей школьной улыбкой, точно в первые ее мгновения она была не уверена, придется ли эта улыбка кстати.
Из зала донесся крик отца: «Паша, Па-ша, где ты там?» Голос отца подавлял даже издалека, всякий раз, когда Павел слышал торжественно-стахановский его тембр, ему делалось виновато и тоскливо.
– Ну что, идем? Потом расскажешь мне о тайнах мастерства, ведь они есть у всякого художника?
Елена познакомилась с его матерью несколько лет назад на занятиях теннисом: каждые три года та меняла увлечения, и Павел зло про себя думал, что эта чехарда досугов у матери происходит от невозможности поменять своих мужа и сына. Миновала пора изучения итальянского языка, и теперь – вот уж с полгода – они ходили вместе с отцом на танцы. Тогда его мать не придала особенного значения этой встрече, но зато потом – после замужества Елены – их знакомство возобновилось, Павел не сразу заметил, как Ядринцевы стали вхожи в дом, ему представлялось, что у Елены нет общего материала для разговора с его матерью, они просто два разных вида существ, и их ничто, кроме принадлежности к одному полу, не объединяло.
В зале за накрытым столом сидели отец с матерью да муж Елены – Дмитрий Ядринцев, – он был кем-то вроде советника в компании отца, но чем именно он занимался, Павел не любопытствовал. Когда пару месяцев назад отец с Ядринцевым заглянули на выставку работ Павла, тот сразу ему не понравился: вся его наружность говорила о спокойствии и высокой серьезности, как будто Ядринцев привык выслушивать людей часами, а потом отвечать им еще дольше. Дух в нем был спокоен, как мертвая вобла, это было какое-то натасканное спокойствие, а не отрешенность глубины. Для своих пятидесяти он был красив обманной красотой настоятеля монастыря: блесткие очки, коротко стриженная молодцеватая борода с синим отливом и волосы, пораженные неравномерной сединой. Павел долго думал, на что этот цвет похож: пепел чересчур черен, равно и графит, скорее уж он напоминал лошадиный бок, только какая была масть у этой лошади – мышастая или бусая? А потом он узнал, что Ядринцев – этот странный человек с головой, покрытой точно содранным с бока животного подшерстком, – муж Елены. Недоумение сменилось негодованием, а сдержанность – скрытой неприязнью.
– Вот он – наш художник! – закричала мать, и Павел посмотрел на нее с робостью, боясь, что она держит наготове сотовый.
– Здорово живешь, человек! – это уже был отец.
Ядринцев поздоровался с Павлом спокойно, вглядываясь в него выжидательно, точно тот должен был выложить перед ним всю свою душу. Елена, вернувшись на место рядом с Ядринцевым, взяла его под руку. Красавица и чудовище. Почему бы, если ей так хотелось выйти замуж, было не выбрать Павла? Что было между двумя этими людьми: любовь? Но тогда они не знают, что такое любовь, потому как вообще можно любить этот тихий омут, в котором ряски отмерли, а рыбы всплыли брюхом кверху: любить можно только образ будущего – там, где лежит творчество, любить можно лишь того, с кем совершенствуешься, а этот старик – что он вообще знает о жизни, кроме горького чувства ушедшей молодости да пары мыслей про запас, которыми он оправдывает свою скучность?
Говорили о граде, мама предложила Павлу вино, и тот, недолго думая, кивнул. Отец рассказывал, как едва успел отвести машину в гараж и что у соседей наверняка побило внедорожник, который всегда, точно белый вместительный гроб, загораживал выезд из арки внутреннего двора. Ядринцев не мигая смотрел на отца, и тогда Павлу пришло в голову, что тот внутренне издевается над ним, что отец Павла для него нувориш, который от величины заработной платы вдруг уверовал в собственные умственные способности.
– А я вот хотел бы спросить Павла, как он относится к самой возможности изобразить град? – вдруг выпалил скороговоркой Ядринцев, и тут Павел различил отчетливую его картавость.
– Паша, что ты не ешь? – приголоском спросила мать.
– Честно говоря, я ни разу его не изображал, но, если бы, например, я изображал его всегда, это было бы еще хуже. Я неважно отношусь к художникам, которые съели собаку на воссоздании одного явления.
– Поясни-ка. – Лицо Ядринцева умно задвигалось.
– Был такой американский художник Рокуэлл Кент, так он собаку съел на изображении льдов, и, так как он ее съел на внешней стороне дела, его пейзажи не так трогают, как пейзажи того же Рериха.