Ее челюсть напряглась, перестав пережевывать пищу, и он встретил неожиданно смелый взгляд. Давно ее такой не видел. Уже и отвык. Казалось, еще секунда такого вызывающего контакта – и он не сдержится. Ответит. Но, неизвестно к чьему счастью, Беатрис быстро потупила глаза в тарелку.
– Я просто шучу, милая, – смягчился мужчина и поинтересовался: – Значит, тебе получше сегодня?
– Голова еще побаливает, – призналась она, с бóльшим энтузиазмом продолжив набивать взмолившийся желудок. Замечания мужчины нисколько не уняли аппетита.
– Думаю, это все из-за погоды, – уверенно обосновал тот. – Дам тебе обезболивающее после ужина.
– Не стоит.
– В чем проблема? – удивился он резкому отказу.
– Боль несильная. Я потерплю.
– К чему эта пустая жертвенность? Женщины… – снисходительно фыркнул он. – Любите строить из себя жертв, даже там, где не надо. Зачем терпеть бессмысленную боль, скажи мне?
Зачем терпеть? Беатрис знала. Ответ остро встрял поперек горла, словно она воткнула вилку глубже обычного, лишь бы не выпустить правду. Правду, которой ни с кем не собиралась делиться.
Она безучастно улыбнулась, туго сглотнула и согласно кивнула:
– Ты прав. Вовсе незачем.
Ее ореховый взгляд остановился на уровне мужской груди и гипнотизированно наблюдал, как крошечное кровавое пятнышко от капли вина медленно разрасталось на белоснежном хлопке рубашки.
Ужин закончился в молчании, под звуки скрипки, разрывающейся в «Осеннем» танце:
После ужина хозяин дома решил отдохнуть в гостиной. Приготовив Беатрис горячий шоколад, чтобы та наконец согрелась и перестала дрожать, а затем быстро уснула, он опустился на широкий диван. Среди мягких подушек они долго молчали, погруженные в особое состояние, на которое способна лишь классическая музыка, и не смели нарушать пение струн и смычка.
Прежде Беатрис не была восприимчива к искусству, предпочитала забивать голову образами массовой культуры, но после нескольких таких вечеров прочувствовала. В эти моменты казалось, что в ее давно убитой душе расцветало нечто прекрасное, вытесняя всю чернь, делая ее такой легкой, свободной от ошибок, способной вознестись, оторваться от земли и всех низменных невзгод. Доносящийся из проигрывателя голос скрипки, пускай на время, унимал любые тревоги и страхи. Позволял ощутить себя кем-то другим. Кем-то лучшим.
– «Зима» – моя самая любимая, – отвлек ее мужской голос, и девушка поняла, что мечтательно закрыла глаза, представляя себя в совершенно ином месте.
– Мне тоже очень нравится эта часть, – искренне согласилась она и прикрыла ладонью сонный зевок.
– Один из приятелей матери, уже и не помню, который именно, часто слушал и привил мне любовь к классике. Только за это я благодарен. Это было странно, если честно. В дыре, откуда я родом, деревенщины слушали кантри или, на худой конец, классический рок… – монотонным голосом делился он.
Несмотря на вновь появившуюся возможность расспросить его о прошлом, Беатрис ничего не отвечала, не смея нарушать расслабляющие звуки музыки, и втайне желала, чтобы замолк и он.
– Знаешь, я подумал… – Блондин присел ближе, положив руку ей на плечо, и стал перебирать пальцами блестящие черные пряди. – Я как раз освободился от работы пораньше. Теперь будем все время проводить вместе. Может, нам съездить куда-то на Рождество? Что скажешь? Ты какая-то напряженная и уставшая в последнее время. Хочу, чтобы ты развеялась.
Она не ожидала такого предложения и даже повернулась, долго вглядываясь в лицо, словно проверяя серьезность. Стальные глаза смотрели в упор, а пальцы крепче обнимали плечо.
– А может, мы…
– Ладно. Согласен. – Он погладил ее по коленке, торчащей из-под пледа. – Лучше останемся дома. Нам ведь и вдвоем хорошо. Что еще нужно, когда любимый человек рядом, верно? – сладко улыбнулся он и чмокнул ее в висок.
I Don’t Know How But They Found Me – Christmas Drag
