— А, может, пора бы уже? Или стоит подождать отворения адских врат? Твои слова на «Сочетании»? Демоны, узнающие тебя, словно на каждом повороте в Преисподней развешены твои портреты? То, что именно ты пришёл и помог мне справиться с Батибат? Повторяемые ею слова? Тот, кто её заточил? И всё то, что я ощущаю рядом с тобой, — этого недостаточно? — она не замечает, как рычит и перегибается через корзину, чтобы процедить каждое слово: — Так что будьте добры, сэр, дайте мне ответы.
Дарклинг смотрит на неё, нависшую над ним, тяжело дышащую. Поступающий в мозг кислород, наконец, позволяет осознать то, как близко они оказываются друг к другу.
Изогнутая ручка корзины врезается ей в живот, пока Алина буквально ощущает на своих губах чужой выдох. И улыбку — всей кожей чувствует; то, как она кости ей перебирает вместе с этим мягким тембром:
— Захотелось искренности, моя милая Алина?
Она проклинает себя за то, что смотрит не в глаза ему вовсе. И Дарклинг только пуще оскаливается.
— Захотелось, — Алина отвечает тише, запрещая себе передёргивать плечами от мурашек. — «Проклятая кровь Морозовых». Вот что мне сказала Батибат. Вот кто её заточил, не так ли, Чёрный Еретик?
«Моя милая Алина»
— Способная ученица. Что ж, — Дарклинг тоже не в глаза ей вовсе смотрит, а когда всё же — смотрит, Алина не может сглотнуть, — давай поиграем в искренность.
***
Плед оказывается колючим. Стоя на нём на коленях, Алина старается не думать, каково было бы (или будет?) лечь на него голой спиной. Мысли в голове путаются, как встревоженные в улье пчёлы: жужжащие, копошащиеся, сталкивающиеся плотными тельцами.
Стоит понадеяться, что руки не слишком заметно дрожат, пока она откручивает крышку с банки, наполненной козьей кровью.
Один вопрос, один ответ, одно действие.
Согласно ритуалу, им нужно улыбаться и произносить установленные всеми канонами фразы, но из всего получается только улыбаться. В случае Алины — немногим нервно.
Дарклинг стоит перед ней, лицом к лицу.
— Какому наказанию Тёмный Владыка подверг изгнанника? — кровь вовсе не горячая, какой можно было бы её представить; вязкая и густая, она липнет к пальцам, тянется тяжёлыми струйками, капает. Алина прикасается к переносице Дарклинга, испытываемая его острым взглядом. Вовсе не рубиновой и не бордовой кровь кажется. Чёрной, как смола. Но смердит, как полагается крови.
Дарклинг на мгновение опускает веки, позволяя оставить меж бровей смазанную линию. Принятием тёмного благословения.
— Кровью Лиллит, — шепчет Алина, внутренне дрожа всеми струнами в ожидании ответа.
Дарклинг молчит слишком долго. Или то время так мучительно тянется? Но промедление позволяет напряжению сконцентрироваться, разогнать всякую ночную свежесть: оно уплотняется магическим коконом, и ни разобрать в этом клубке, где чья сила. Они переплетаются, словно змеи, только Алина ощущает себя поглощаемой.
— Заточил в древнем древе, на границе двух миров. О таком вам не расскажут в стенах Академии, — Дарклинг вновь на неё глядит, криво усмехаясь; достаточно зло, чтобы убедиться в лишний раз в собственной правоте. — Тёмный Владыка оставил его в полной темноте, где пронзающие тело терновые шипы высасывали из него жизнь и здравость рассудка.
Алина вздрагивает. Кровь тонкой струйкой растекается по носу Дарклинга, и она спешит поймать её, только больше размазывая.
— Тело? — вопрос получается сиплым, тихим, как у ребёнка, выпрашивающего окончание страшной истории, которая столь желанна и пугающа в одно и то же мгновение.
— Сердце, — уточняет Дарклинг. — Пронзённое сердце. Рану нельзя было исцелить.
Алина соскальзывает взглядом к его груди, укрытой одеждой. Остался ли шрам? Она сглатывает. Слишком громко, наверное. Но разве есть в ней хоть толика страха перед ним?
— Почему нельзя было просто убить и терзать в Аду? Зачем столько…
Мороки? Дополнительных трудностей? Звучит довольно цинично, но разве собирается она выражать сочувствие к тому, кто скрывает свою личину? Кто уходил всячески от ответа и чьи цели слишком размыты? Зачем Дарклингу быть в стенах Академии? Явно не для обучения юных дарований.
Алина опускает руку, как плеть, вдоль тела. И не может не думать о том, что следы крови делают Дарклинга похожим на нечто первозданное, языческое. Божественное в своём мраке.
Он опускает руку в банку.
— Я уже говорил тебе, Алина, что в нашем мире нет ничего простого, — в голосе нет упрёка или раздражения — только раскладываемая истина. — Разве подлинная мука кроется не в том, что ты всё ещё жив, полон ярости, но абсолютно бессилен?
Дарклинг касается её лба. Мурашки ползут по плечам от внезапного холода, от странности ощущения. Алина прерывисто выдыхает, трепещет ресницами, позволяя себе лёгкую передышку, иначе нервы в её теле лопнут, как натянутые до предела канаты.
— Побеждён, — заканчивает Дарклинг, смотря на оставленный след. Алина не ждёт от него полагаемых в эту ночь слов, а потому вздрагивает, когда он почти шепчет, зачарованно и отстранённо: — Любовью падшего.
