Девять печатей, сдерживающих когда-то собранное в одних руках могущество. Одна из них, очевидно, находится на территории Академии — источника немыслимого количества магической силы.
«Это было испытанием. Для тебя»
«Полуведьма не поможет изгнаннику!»
Не об этом ли говорили демоны? Проклятая кровь Морозовых.
Илья в своё время растревожил тёмные воды, а Чёрный Еретик приумножил эти волнения до апогея.
И поплатился.
Три столетия заключения.
У Алины с трудом в голове укладывается чужое хладнокровие после пережитого; Алине бы прочь бежать, ведь опасность подле неё, рядом с ней. Опасность рисовала кровью на её лице.
Опасность затягивает её всё сильнее и вовсе не в пучины празднуемых Луперкалий.
Опасность своими пальцами её касается, и дробит это прикосновение, волнует так, что Алина со всей ясностью понимает: уйти не сможет. Только в омут шагнуть.
— Ты бы повторил это всё, представься такая возможность? — спрашивает она совсем тихо, одними губами, страшась разрушить эту звенящую, ночную тишину. Они лежат с Дарклингом, повернув друг к другу головы, и чужой взгляд задумчиво блуждает по её телу, вызывая необъяснимую дрожь и заставляя вдыхать судорожнее. Пусть она всё ещё укрыта защитой собственного белья. По ощущениям — до костей раздета.
Дарклинг кивает.
— Ты проклял Сатану, — напоминает ему Алина. — И разве мало было агонии?
— Ему предстоит вкусить всю горечь этого проклятья, — туманно отзывается Дарклинг. — Но я бы повторил сделанное и повторю снова. Я не желаю быть рабом.
Куски мозаики складываются воедино, с щелчком и желанием сдавленно охнуть.
«Если Тёмный Владыка вам настолько благоволит и позволит победить»
Вот что он сказал перед первым испытанием на пост старосты, но вовсе не для того, чтобы оскорбить. Не её.
Как же сильна его ненависть, погребённая под толщей самоконтроля?
— Ты сумасшедший, — говорит Алина со смехом, ощущая это удивительное, злое веселье; ведь есть хоть кто-то, разделяющий её чувства. — И не меньший монстр, чем Тёмный Владыка. Я начиталась о твоей жестокости и твоих методах.
Дарклинг цепко смотрит на неё, заставляя вновь прочувствовать, что они лежат чрезмерно близко и от этого должно быть неуютно, но Алина не может поймать след этой проклятой неловкости. Ночь определённо пьянит, как и круглолицая Луна, наверняка смеющаяся над ними. Глупыми детьми, глупыми чудовищами.
— И поэтому ты так стремилась найти меня? — вкрадчиво интересуется Дарклинг. — Не потому ли, что разделяешь мои мысли? Ведь ты умеешь читать между строк лицемерно написанных учебников. Не потому ли, что в этом закостенелом мире ощущаешь своё одиночество?
Он тянется к её щеке, проходится костяшками пальцев со вспарывающей кожу мягкостью, как если бы Алина была нежным, но ядовитым цветком, который он вот-вот срежет, чтобы и дальше приглаживать лепестки.
— Когда ты вписала своё имя в Книгу Зверя, он явился к тебе, — продолжает Дарклинг со всей безжалостностью, так разнящейся с трепетной лаской. — И потребовал повиновения. Исполнения приказа, когда придёт время. И приказ этот будет особенным, ведь и ты особенная, Алина Старкова. Об этом он тоже тебе сказал, не так ли?
Она хочет отвернуться. Не раскрывать себя больше нужного, не выяснять ничего более, но выходит только опустить веки. Зажмуриться.
— Это не значит, что я поддерживаю…
— Нет, Алина, — голос Дарклинга звучит совсем близко, а выдохи касаются лица, как если бы он склонился над ней. Как если бы оказался запретно, маняще близко, что их дыхание могло бы перемешаться: вдохи и выдохи, запах морозной ночи, проклятых лесов — всё одно.
— Я чувствую в тебе отголосок себя, — чужие пальцы соскальзывают на шею, оглаживая, приручая ненавязчивой, лёгкой лаской. — Чувствую в тебе силу, которую ты сама ещё не раскрыла.
Её способность удерживать демонов.
Его — повелевать сотнями в лучшие времена. Что случится, если сорвать печати? Какая сила вырвется в этот мир? Необузданная, древняя, первосотворённая — поддастся ли она контролю или сведёт своего обладателя с ума?
И как Дарклинг тогда не поддался этому? Или всё же не осталось здравомыслия за вулканьим стеклом его глаз — одно только безумие? А оно заразно.
Алина вдыхает судорожно.
— А это значит, что нас таких двое, — говорит Дарклинг.
Она силится открыть глаза, но чувствует жар его дыхания на шее, на ключицах — он обжигает, обтёсывает, будит в ней что-то, ранее невиданное. Ранее ею не ощущаемое.
Дарклинг смещается выше; шуршит плед и трава под ним. Алина чувствует, как он запечатывает свои слова, прижимаясь губами к её лбу. Целомудренный, невинный поцелуй. Так почему же в груди змеёй скручивается осознание проданной души?
Алина не успевает подумать, как вцепляется в крепкое предплечье, будто провалится вот-вот в кроличью нору или колодец, со дна которого никто не услышит её криков.
Она потом не сможет вспомнить, сорвался с губ тихий стон или то было лишь её разыгравшимся воображением на грани реальности и помешательства, когда Дарклинг говорит, а лес вторит ему шёпотом листвы:
— …и таких, как мы, больше нет.
***
