Её будит солнечный свет. Утро со всей своей злобной яркостью пробивается через незашторенные окна, безо всякого милосердия выдёргивая из пучин сна. Раздайся следом птичье пение, и Алина не уверена, что её стихийная магия не выбила бы окна.
Она приоткрывает глаза, в первые мгновения не в силах уразуметь, где находится. А осознав, подскакивает в своей постели, как в кипящем котле, и вскрикивает. Но, возможно, вскрикивать и не стоило, ведь её окружают знакомые стены.
Она в своей комнате. Но совершенно не помнит, как в ней оказалась. С правой стороны раздаётся недовольное ворчание.
Зоя возится в постели, выныривая из-под одеял, лохматая и заспанная.
— Чего вопишь, Старкова? — с явным усилием сморгнув пелену сна, она смотрит на Алину, а после закатывает глаза: — Принесли тебя на руках и уложили в кровать, как полагается укладывать ведьм-девственниц. Разве что в лобик не поцеловали.
О.
Поцеловали, но раньше. Хватает ума всё же не сообщать об этом.
Но, к сожалению, никакая сонливость не препятствует разгорающемуся стыду. Алина закусывает губу и заглядывает под одеяло, обнаруживая, что всё так же одета в нижнее бельё. Стопка вещей обнаруживается подле, на стуле.
— Кто? — тихо спрашивает она, не слишком-то желая услышать ответ. В голове шумит: от явной нехватки сна, от всего озвученного в ночи. От собственных мыслей, в конце концов. Ей бы найти кнопку их отключения, хотя бы на время.
Зоя возводит горе-очи с таким страданием, что в ином случае ей можно было бы посочувствовать. Но Алина замечает на её шее несколько тёмных отметок и отметает всякое соучастие к собственной глупости.
— Твой тёмный принц, кто ещё, — с бурчанием отзывается Зоя и яростно зарывается в одеяло. — В пять утра мы чуть в дверях не столкнулись, за что тебе спасибо. А ты спала в его руках, как младенец. А теперь не мешай и мне.
Алина рассеянно оглядывает комнату, не в силах зацепиться взглядом ни за какую мелочь. Даже отсутствие Жени в своей постели она воспринимает слишком отстранённо.
Дарклинг принёс её в комнату. Значит, тогда она провалилась в сон. Воспоминания тянут заскорузлыми пальцами. Алина не может вспомнить, о чём они говорили ещё, но в голове отчётливо всплывает стук сердца, как если бы часами ранее она могла заснуть на чужой груди.
Лицо горит, как и ладони. Хочется окунуться в ледяную воду, но усталость тянет обратно, к подушке и к измучившей её всю лихорадке мыслей. Сегодняшней ночью должна свершиться кульминация праздника, и от одного воспоминания её сотрясает. Лучше бы от ужаса, а вовсе не странного предвкушения, словно внутренняя нить вновь тянет её, ведёт в руки Дарклинга. Чёрного Еретика. Осколка древнего рода, ранее считавшегося стёртым с лица Земли.
Нужно что-то сделать.
Что-то, кроме собственного желания вновь ощутить биение его сердца под ухом, вместе с теплом кожи и чувства всеобъемлющей надёжности; вместе со словами, что похожи на плетущуюся паутину. А она в неё попала, застряла, что ни шевельнуться.
«Таких, как мы больше нет»
Алина жмурится и с головой накрывается одеялом.
Позже. Всё позже.
***
Она сама его ищет. Будь то странное притяжение, тёмный зов Луперкалий или чего-то более ужасающего, — не суть важно. Алина ловит себя на том, что вгрызается взглядом в каждого проходящего, выискивая знакомый затылок, силуэт, шлейф из теней, что тянется за широкими плечами; порой это похоже на руки, чьи пальцы в агонии цепляются за отвесы скал.
Как всё перевернулось за одну ночь.
Ей бы надо рассказать о случившемся Высшему Жрецу. Доложить, предупредить, но внутри не воют, не бьются о рёберную клетку инстинкты через каждый орган, что мог бы сжиматься и пульсировать — волнением, необходимостью что-то сделать.
Так почему она этого не хочет?
В голове то и дело звучит проклятый, зазывающий голос; он говорит слишком правильные, слишком нужные ей вещи. Дарклинг разделяет её мысли, её суждения. Или это она, спустя века, разделяет то, что не сгнило в заточении? То, что не выкорчевали даже столетия истязаний?
«Разве подлинная мука кроется не в том, что ты всё ещё жив, полон ярости, но абсолютно бессилен?»
Почему же ей не страшно, хотя должно быть? Почему же она только и может думать об этом изламывающем объединении, как если бы вся её сущность стремилась к нему, внемля зову магии, словно что-то в ней откликнулось, пробудилось?
Алина выдыхает. Шумно, рвано. От каждой мысли, противоречивой, острой, как лезвие, у неё стучит в висках.
Сегодняшняя ночь особенная. И если Алина придёт, ступит в лес…
Женя зовёт её, но Алина не слышит, выскакивая из общей гостиной, подгоняемая, кажется, всеми демонами. Они бы наверняка улюлюкали ей вслед, чтобы зайтись мерзким, лающим смехом, когда путь проклинаемой всеми полуведьмы не заканчивается подле двери со знакомой цифрой, а приводит в артефактную.
То самое тёмное чувство, нашёптывающее, обнимающее за плечи ласково, ведёт её, смазывая чужие лица, заглушая звуки.
— Я ведь тоже часть твоего плана, не так ли? — собственный голос разрывает вакуум в ушах, несмотря на захлопнувшуюся за спиной дверь.
