Она находит Дарклинга в проходе среди высоких, уходящих под самый потолок шкафов. Артефактная в разы меньше библиотеки, но значительно опаснее. Всякие всплески силы в ней чреваты худшими в своей непредсказуемости неприятностями. Магия гудит — разнобойная, яркая и тусклая, затягивающая и отдающая — отовсюду, сковываемая наложенными заклятиями.
Алина знает, что каждая безделушка, вроде обычного браслета из чешуи неведомого зверя на второй полке справа, способна наградить особым могуществом, а взамен — выжрать её существо и обсосать косточки.
Дарклинг оборачивается, до того с особой осторожностью укладывая изогнутые куски костей в обитую бархатом шкатулку. Приглядевшись, Алина понимает, что это не кости вовсе, а рога. Возможно, оленьи.
— Здравствуй, Алина.
Ей не нравится его улыбка. Наверное, потому что ей хочется улыбнуться в ответ. И не хочется совсем, как и вспоминать отдалённо, из-под толщи воды, как спала в его руках, беззащитная и открытая. Нёс ли он её так же трепетно, как мгновениями ранее уложил осколки древних рогов? И не так же ли он смотрел на неё ночью, пока дрожащими пальцами Алина расправлялась с пуговицами собственной рубашки?
— Я не верю в совпадения, — выпаливает она, сжимая и разжимая кулаки. Тянется, как раньше, чтобы ухватиться за края юбки, но нельзя показывать слабости. — Да и ты слишком древний для подобного рода развлечений. Для потери времени.
Дарклинг поднимает брови. Неподдельно удивлённый? Пойманный врасплох?
Алина не может разобрать оттенки, но в его голосе сквозит смех:
— Это ты меня так старым назвала? — он прищуривается и передразнивает её: — Мне не позволено так «терять время» или тебя смущает грядущая ночь?
В другой раз это бы её действительно смутило.
Впервые попавшую под своды Академии полуведьму точно бы заставило зардеться и глаза опустить, кусать изнутри щёки. Но все они своего добились: она выдерживает, пусть внутри всё трепещет от волнения. От этого мгновения. От действительно грядущего, ведь она не может отрицать, что будет. И что оно, как и присутствие Дарклинга, действительно будоражит, как бегущее по жилам вино или приворотное зелье. Или сама магия, черпаемая ими из сердца мира. Её соседки не шибко придерживались воздержания, как и многие другие, но не собственная нерешительность выбивает из колеи. А бурлящая от напряжения кровь. В то время как остальные ведьмы и колдуны казались пресыщенными прошедшей ночью, Алина чувствовала себя натянутой тетивой. Звенящей, способной рассечь кожу до кости.
— Осторожнее, Алина, — сказала Женя часами ранее.
Да уж, сама осторожность.
— Не опасаешься, что я могу раскрыть твой секрет? Впрочем, я даже не знаю, почему никто ещё не заметил, — Алина говорит, но за своими же словами осознаёт простую истину: легче всего скрыться на виду. Кто станет искать носителя древней силы? Кто задумается, что чародей из рода Морозовых мог выбраться, чтобы затеряться?
Судя по взгляду Дарклинга, он с той же лёгкостью читает её мысли.
— Они смотрят, но не наблюдают, — замечание почти льстит. — Разве что задаются вопросом о моём титуле.
Но, вдруг понимает Алина, он сделал всё, чтобы она заметила.
Это что-то значит.
Что-то…
В этот раз не Дарклинг сокращает расстояние между ними. Алина сама шагает — к нему, позволяя давлению магии обрушиться со всех сторон, постучать по каждой кости, но она только в омуты чужих глаз смотрит. Ни дать ни взять сейчас — обсидиановые стёкла, ведь в артефактной мало света, чтобы поймать кварцевые или стальные отблески.
— «Таких, как мы, больше нет», — повторяет она нараспев, задирая голову. Перед взором мысленно то и дело мелькает шрам на чужой груди, зачитанные до дыр страницы книг. — Испытание, о котором ты сказал. Ты ясно даёшь мне понять, что я часть какой-то задумки. Или же ты не отличаешься от всех остальных под этой крышей и собираешься осмеять глупую полукровку? Но на на твоём месте я не стала бы размениваться на подобное.
— И что бы ты сделала, будучи на моём месте? — голос Дарклинга стелет тенями, и они правда расползаются от его плеч, накрывают полки и закольцовывают их в плотный кокон. Лес безмолвствует, не тянет её, но Алина чувствует, что увязла в чём-то ином. Ни двинуться, ни отступить.
Она позволяет себе улыбнуться, насыщая этот жест воспоминаниями о ненависти, испытанной в день своей инициации; о беспомощной злости, когда её повязали обязательствами против воли.
— Я бы заставила пожалеть всех и каждого, кто причинил мне вред, — и произносит на выдохе.
Алина кратким мгновением глядит на чужие губы. Дарклинг усмехается. Довольно, голодно, что в иной раз заставило бы отшатнуться, но ныне она только прикипает взглядом и, кажется, жаднее вдыхает.
— Подобное взывает к подобному, — медленно говорит Дарклинг, со странной интонацией. Любопытством? — Поэтому ты здесь, не так ли, моя милая Алина?
Рука сама тянется, чтобы коснуться его подбородка, колкой щетины; пальцы поднимаются выше, подушечками очерчивают нижнюю губу. Тепло выдоха ласкает, обжигает.
