— Ты многое умалчиваешь, — Алина приподнимается на носках, — и, очевидно, опасен. Что наверняка выйдет мне боком.
Тени концентрируются, накладываются одна на другую. Кажется, они касаются её рук, плечей дрожью, лёгким плащом. Ощущением чего-то, что пробуждается внутри, разгорается.
— Но?
Конечно же. Было бы всё так просто.
Благоразумные ведьмы держались бы подальше.
Осмотрительные — доложили бы Жрецу Церкви и Совету.
Алина никогда не относила себя ни к тем, ни к другим, к своему же (не)счастью.
— Но почему же, — не голос вовсе — шёпот на уровне безмолвия, выдохом ртом в рот, — мне так хочется всё узнать?
Влияние прошедшей ночи или что-то куда страшнее в своей неизведанности толкает их навстречу друг другу. Алина не знает, кто делает первый шаг, но в следующую секунду её пальцы оказываются в его волосах, а Дарклинг вжимает её всю в себя. Его рука оказывается на спине, горячей волной спускаясь на талию, обхватывая.
Это не похоже на те немногие поцелуи, которые случались в старшей школе.
Это ни на что не похоже.
Алина приоткрывает губы и позволяет себе опустить веки, раствориться в ощущении. В груди закручивается плотный, жёсткий узел: с каждым движением чужого языка, ласкающего её собственный; с тем, как второй рукой Дарклинг придерживает её голову за затылок.
Сердце то бьётся в грудной клетке испуганной птицей, то замирает, лишая дыхания. Или это чужие поцелуи выкачивают из неё весь воздух?
Они отстраняются друг от друга лишь на мгновение, встречаясь взглядами. Алине печёт губы и немногим щёки — от колкости его щетины, но она не чувствует дискомфорта, ничего не чувствует, кроме желания вновь поцеловать его.
Дарклинг смотрит же на неё, как на не решаемую загадку; уравнение, которое никак не хочет сходиться. Это тревожит, волнует и притягивает мотыльком к огню.
Алина не может быть до конца уверенной, что ей не обожжёт крылья.
Но Дарклинг тянется к ней сам, и всякие мысли выветриваются из головы.
За спиной что-то хлопает.
Алина в испуге отскакивает, вырываясь из крепких рук и теневого кокона, который тает, растревоженный. Она оглядывается судорожно, но никто не порывается войти. Возможно, кто-то случайно задел дверь.
Дыхание вырывается с явным усилием, нажатием на внутренние меха. Алина судорожно заправляет волосы за уши и лишь спустя долгое мгновение решается взглянуть на Дарклинга.
— Я… — начинает она, но больше слов не находит. Что «я»? «Я не хотела»? Чушь. Обвинить в собственных порывах Луперкалии и свою же взбудораженность от всеобщих настроений она тоже не сможет.
А что сможет? Алина закусывает нижнюю губу, но только пуще погружается в фантомность иного прикосновения. Они только что целовались. Остаётся надеяться, что артефакты не способны разговаривать и не делятся сплетнями. Ведь сейчас они не повязаны условиями праздника. Ничем не повязаны, и то же время — друг в друга впаяны.
Дарклинг проходится пальцами по волосам, пропускает пряди сквозь, не наводя никакого порядка. Дышит он немногим чаще, тяжелее. Алина может взглядом поймать, как вздымается его грудная клетка и как за усмешкой едва-едва проглядывает край другого чувства. Возможно, того же удивления?
Но она не успевает разобраться ни в себе, ни в потёмках чужой души, когда Дарклинг обходит её и говорит напоследок, склонившись к самому уху и выбивая этим симфонию мурашек, что стекают серебром по позвонкам:
— У тебя есть время подумать, хочешь ли ты всё знать.
***
Последняя ночь Луперкалий не балует лунным светом: мрак наползает из-за деревьев, ниспадает чернотой с укрытого плотными тучами неба, окутывая, забиваясь в распахнутый рот призрачным дымом. Нагие ветви не серебрятся ночным светилом, как и не стелется сталь по опушкам.
Выдохам бы вырываться облаками пара, и воображение действительно рисует их, пока под ногами хрустят высохшие шишки да переламывающиеся куски опавшей коры. Ветки кустов безжалостно оцарапывают голые ноги, но боль не приходит ни секундой, ни минутой позже, ведь всё время сливается в одно тягучее мгновение, состоящее из погони по лесам.
— Последняя ночь Луперкалий, — возвестил отец Ланцов, разведя руки и смотря на них свысока, впрочем, как делал всегда. — Волки охотятся на зайцев, а ведьмы — на колдунов. Исход этой охоты покажет, каким будет грядущий год. Будет ли он изобильным или скудным? Плодородным или бедным?
Юные ведьмы переглядывались, пока воздух полнился их хихиканьем: нервным, полным предвкушения. Ночной холод заставлял их поджимать босые ноги, но ни одна из них не запахнулась в свой красный плащ, в которые они все были облачены согласно невесть кем придуманным обычаям.
Красным Шапочкам надлежало вести охоту на своих Волков.
И она началась с того мгновения, как Зоя, в роли не только участницы, но и старосты, дважды протрубила в загнутый рог. Громогласный, грубый звук прорезал ночное небо, всколыхнул ветви и взбудоражил ночную живность, прежде чем весь лес ожил криками, волчьим воем и переливчатым смехом отнюдь не беззащитных девиц, ринувшихся в погоню с норовом хищниц.
