— Понимаю. Это мою сестру он убил, — киваю, поворачиваясь на бок, чтобы повнимательнее его разглядеть. — Так что я не понаслышке в этом дерьме барахтаюсь. А ты вали дальше, куда ты там собрался… Мне не нужна ничья помощь.
Мне нравится выводить на коже Брока узоры. Он покрывается мурашками, втягивает живот, однако, продолжает лежать с бесстрастным выражением лица. На миг ловит руку, перебирая грубыми узловатыми пальцами. В его широкой ладони моя тонет. Растопыривает пальцы, и я веду ногтем его линию жизни от перебинтованного запястья к указательному пальцу, а затем, подчёркивая, к мизинцу. На какую-то долю секунды замечаю поразительно не вяжущуюся с его образом тёплую улыбку, но она тут же гаснет, как только он ловит мой взгляд. Всё тот же невозмутимый, застёгнутый на все пуговицы наймит. Холодный и суровый. Но я-то знаю…
— Я увидел, что он сделал с жертвой. Фильмы ужасов покажутся мультиками. И ты там могла остаться, если бы не я.
— Если бы не счастливая случайность, ты имеешь ввиду? Короче, что тебе надо? Хочешь сказать, что ты — крутой, а я — тупая дура?
Рамлоу приподнимается в постели на локте, подпирая лохматую голову. Смотрит внимательно, подозрительно тёплым взглядом. Золотисто-зелёные глаза скрывают тревогу за бездонными провалами зрачков. Но теплота тут же сковывается арктическими льдами привычной маски и он зло бросает:
— Если сунешься к нему одна — да, ты дура. Он разделает тебя, как и всех остальных. Ты для него — кусок мяса. Подумай, прежде чем что-то делать.
Привык командовать, и считает, что я должна подчиниться. Только одного я не пойму — с чего вдруг он решил меня опекать? Не из-за секса же? А может всё-таки я не ошиблась, и он и впрямь маньяк, да только с пособником с каким-нибудь. И пока он сидел в камере, его помощник создавал видимость того, что маньяк всё-ещё на свободе. Тогда почему ещё не убил меня?
— С чего вдруг такая забота о куске мяса, а, Рамлоу?
— Нет никакой заботы… — вдруг теряется, пряча глаза. — Я был всё своё детство в приюте, и не поверю, что ты желаешь пацану того же.
Неожиданно. Это и есть твоя ахиллесова пята, непоколебимый, непробиваемый Брок? Повисает пауза, в тишине которой я слышу собственное сердцебиение и его тяжелое дыхание. Переводит взгляд в потолок, что-то ища там. Не смотря на нарочито расслабленную позу, я вижу, что он напряжен, как взведённая пружина.
— Может, поговорим, Рамлоу?
Преувеличенно медленно садится, отворачиваясь. Медлит, поигрывая плечами, разминая их. Я вижу следы страсти на широкой мускулистой спине. Багровые, свежие. И мне немного стыдно за это.
— Не о чем тут говорить, Морелли. Твоя задача — не сдохнуть от рук маньяка. Ты слышала его слова. Он считает тебя добычей. И загонит тебя рано или поздно. Не будет никаких счастливых случаев. Будет смерть, — поднимается, ищет взглядом трусы и футболку.
Наблюдаю, как Рамлоу спешно одевается. Что-то не так. Что-то его сломало, дала трещину непоколебимая маска жестокого хищника. Но он тут же вновь овладевает своими эмоциями. Я могу поклясться собой, Библией и всем святым, что вижу его изъян, который он тщательно старается скрыть. И изъян этот — всё ещё живая душа, что мечется между запретами, нагороженными внутри им самим. Подбирает ботинки с пола. Вертит в руках. На повязке заметен чуть розоватый развод сукровицы. Она пропитала бинт, и теперь режет мне глаз. Швы заживают на удивление не плохо, никаких воспалений, и если всё будет так же гладко, то шрам будет выглядеть аккуратно. Надо бы поменять бинты, но теперь он вряд ли подпустит к себе на пушечный выстрел.
— Я правда не понимаю, какое тебе дело до моей собачьей жизни? Своей займись. Кровавый след тянется, как за улиткой, куда б ты не пополз.
— Только от моей не зависит ничья больше жизнь. Только моя, — огрызается, — а у тебя пацан… И нечего ему делать в приюте. Я всё сказал.
Рамлоу обувается, стискивая зубы, опускается на край кровати спиной ко мне. Ещё несколько секунд сидит ровно. Внезапно плечи сникают, будто на них давит вся тяжесть мира.
— Ты даже не представляешь, как много в своей жизни я натворил, и как мало сделал.
Голос звучит глухо и едва слышно, но я улавливаю нотки то ли злости, то ли разочарования. Это ничего не меняет. Есть вещи, которые необходимо выполнить. Как он сказал? Есть время разбрасывать камни, а есть время собирать их? Так вот, помимо этого есть ещё и долг. Чести, совести и перед семьёй.
— Ты выбрал свой путь, — мне его не жаль, что поделать.
— Именно. Я его прошёл и не хочу, чтобы твой пацан оказался перед таким же выбором, как я когда-то. Не делай глупостей, Морелли. Не ведись на слова маньяка. Он ведь не первый раз выходит с тобой на связь, так?
По спине пробегает морозец. Как он догадался? Сидит, что-то рассматривая у себя под ногами.
— Да, — мой голос предательски срывается на шёпот.
— И ты сыграла с ним в игру?
