- Ничо, ничо, пусть-ка обвыкает дома свои нужды справлять. Оженю я его вскорости. Вот и будет навроде задаток, чтоб не серчал. Он, правда, все на псареву девку зубы точит, но ее-то не прикупишь. Да и старовата. Сойдет и эта.
Оженит, вона как. Рановато бы Тауле жениться. Да и то: шебутной он, разумней-то не станет, ан при хорошей жене, глядишь, хоть присмиреет...
А девка кругом зыркает со злобой, плюется: вражье гнездо, мол.
Я сказала:
- Где ему сладить-то с ней? Такая в руки не дастся.
- Во-во, пускай на этой и поучится. Жена, можа, еще дурней достанется, мало ли. С шалавой-то и ленивый сговорится, а тут - подход нужен... Забирай, в общем. Да усмири ее, чтоб шибко уж не безобразила.
***
Девчонку я к себе увела. Усадила за стол, сказала:
- Будет психовать-то. Поешь лучше чего.
- Крошки не трону в этом доме! Как ты можешь врагам служить? Да сама же и рада!
Ох, и колючая девка! Тяжело ей будет. Я сказала:
- Рада не рада, а тут, поди, уж два твоих века прожила. Кой-чего понимаю.
А она, глядь, к кочерге примеривается.
- В городе полно наших! Чего вы стелитесь перед этими скотами? Взяли б, да и перебили их!
Я сказала:
- Чего ж ты в полон попала, раз такая боевая? - а сама кочергу подальше отставила.
Она вскочила, пометалась туда-сюда, да и стала рассказывать.
Родом из клана Охотников. Как геры подошли, мамка с братьями взяли по три колчана и ушли, а ей с меньшими наказали бечь подальше в лес и там схорониться... Да споймали их. Еще повезло, что умные попались: бить да портить не стали, везли бережно...
Я, чтоб зря не обнадеживать, построже держалась. А у самой внутри аж заходилося. Сейчас ведь самые торги, чужане-идолы наших скупают. Я в ту часть города близко не хожу, не могу и глядеть...
Она все говорила:
- Твари рыжие... Я их кусала, пинала, а они только смеялись. И кормили насильно... Они... малых забрали, не знаю куда, - всхлипнула. - Как думаешь, не могли геры их...
Я сказала:
- Нет. Вот об том не думай даже. Геры деток не режут, не совсем же безбожники. Верно, наособицу продали.
Она аж когтями шкрябнула.
- Божные, как же! Очень он тебе помог, бог твой!
Я смолчала пока. Об том после, не впопыхах. Спросила:
- Как звать-то тебя, милая?
- Ёттаре.
Гляжу на нее: носик курносый, щечки нежные. Да схудала, замученная, задерганная. Губки поджала, крепится, не ревет. Сирота ведь ты, дочка. Коли мамка твоя получшей твоего стреляет, и кого из геров убила, так зарубили ее беспременно. Таков уж у них обычай...
Не могу. Подошла, прижала ее к себе. Ведь и мои кровиночки где-нито на чужих руках сиротами выросли. И хоть сердце болит, о том не жалею. Так надо было. Так лучше.
***
Муж-то, покойник, напраслину на меня возводил, что деток у нас не задалось. Это он гнилой-то оказался. А я, хоть не молодка уж была, от самого троих принести успела. Двух сынков Гъёлле и Паттуле, да дочку Карьёле. Родила, вскормила, да и отдала в храм на воспитание. Не бывать им рабами. Пусть и не знают, что они дети рабыни, во грехе прижитые. Они Господа нашего дети, а боле - ничьи. Я наперед святого отца спрашивала, так он сказал: верно поступаешь.
Верно-то верно, да разве легко родное дитя от сердца оторвать? Только Ты, Пресветлый, знаешь, как не хотелось мне расставаться с первенцем. Гъёлле рос таким хорошеньким! Бойкий, крепенький да рыженький с золотинкой. Сам все говорил: "Хорош бутуз, наша порода!" Да что с тех слов? Может, этих, "породу", и не раздарил бы, как водилось у него... А все едино были бы рабьи дети. Нет, не для такой жизни я сынка-то ростила...
Не хотела я его отдавать. Ты, Пресвятая Дьярвере, заступница всех женщин, помнишь, как молила я Всевышнего о ребенке... Но как родила, почитай, сразу и решила. Навроде казнь сама себе присудила. Годы считала, потом дни. По ночам ревмя ревела, никто не слыхал.
Надо было расстаться с мальчиком как можно раньше. Тогда он скоро забудет меня и легко приживется. От груди не отлучала долго, холила-лелеяла. Да все не отпускала от себя, заласкала совсем. Сам ругался: неча, дескать, парню без конца за бабью юбку держаться, что из него вырастет? А я не могу, не могу, как подумаю...
И все же я отдала Гъёлле. На рассвете подняла его, нарядила потеплее, да так сонного и отнесла к дверям храма. Подгадала под праздник, чтоб как раз к заутрене. Я сказала ему: "Ты посиди здесь, милок. Ничего не бойся. А как выйдет батюшка, ты скажи ему: я для Господа дитя. Он тебя отведет в этот красивый храм, и ты будешь там жить". Он глазки трет, зевает. "А ты тоже будешь там жить?" "Нет. Но я буду приходить за тебя помолиться. Ты меня не увидишь, но я всегда где-нито рядом буду. А Господь уж тебя не забудет".
Он остался, а я прочь пошла. Не вытерпела, оглянулась. Вот и люди на молитву потянулись. Вышел служка, подошел к моей детке, поднял и в храм унес. Вот и весь сказ.
