И это взвинчивает меня до ста градусов по шкале нервозности. Просто вот… зачем мне тут заливать про возвращение Будулая, когда сам еще до конца не принял ситуацию. Если бы все было окончательно решено, ему не составило труда повернуть свой язык и сразу расставить все точки над И. Чтобы никаких путей к отступлению. Но он, чертов пес, так не делает. Ему нужна подушка безопасности, если я вдруг взбрыкну и дам ему в печень. Именно этого мне сейчас хочется больше всего.
Но вместо этого круто разворачиваюсь на пятках и радостно спрашиваю:
— А что мне привезли?
— Вот, Анге́лочка! — тетя Валя выуживает из кучи вещей на столе какую-то безобразную штуковину на шнурке. — Око Фатимы! Амулет от сглаза.
Я нервно фыркаю, смотря на это чудо стеклодува. Потрясающе. Невестке — средство для красоты, мне — чтобы не сдохла от неприятеля. Потрясающе. Просто… восторг.
Цепляю этот синий глаз пальцем и раскачиваю, как маятник.
— Какая… необычная вещица! — восхищенно говорю я, всматриваясь в этот глаз.
— Ой, Анге́лочка, такая вещь! Турки в это все очень верят, продавец нам рассказал, что по их поверью, этот голубой глаз следит за всем, что происходит с его владельцем и уберегает его от злых людей и всяческих несчастий. Ты столько работаешь с людьми, тебе он очень нужен!
Моя кривая улыбка наверняка выглядит больше пугающей, чем благодарной, но я все равно вешаю это уродство себе на шею. Проверим, работает ли.
Пока мама занята шуточной перепалкой с тетей Валей на тему количества купленных магнитиков, Арсеньев совершает очередной подлый маневр. Подходит ближе, касается руки раскаленными пальцами. Я дергаюсь, как ошпаренная. Нет уж, Антоша, не сейчас, не снова. Никаких подстольных игр, никаких больше провокаций втихую. Если ты такой смелый, все для себя решивший — озвучь это при всех. Скажи, и я тебе поверю. Дам шанс, который ты просил. Как дура сяду у окошка и приму целибат настолько, насколько ты меня попросишь, но просто… не будь трусом. Не оставляй себе путей отхода.
— Как думаешь, Яне понравится подарок? — громко спрашиваю его.
Вот тебе шанс, Арсеньев. Прямо в руки вложили, просто не просри.
Глаза мамы и тети Вали поднимаются на Антона, я отхожу от него на шаг, чтобы видеть лицо. Секунды тикают к глотке, отмеряя неизбежный исход.
— Понравится, — кивает он.
Права была тетя Валя, отличный амулет, уберегает от несчастий. И мудаков.
Я выбегаю за дверь, едва расцеловавшись с мамой, пока тетя Валя заняла Антона. Вечер походил на грустную вариацию теннисной партии.
Он делал ход, я отбивала. Цеплялся за мои пальцы — я вонзала каблук в его голень. Пытался увести поговорить — я сильнее увлекала маму в диалог. Куда прозрачнее, правда? Но он не сдавался.
Я злилась. Очень, очень злилась на него. За то, что сначала рассыпается в радужных фантазиях, увлекая меня с собой, а потом жестко прикладывает лопатками о землю. Он не сказал. Так и не признался, что нет уже никакой Яны, хотя я давала шанс не единожды. Но он решил по-другому. И это его “давай поговорим наедине” шепотом, украдкой — только усугубило ситуацию.
Потому что для чего? Он прекрасно владеет языком, но зачем мне слова, когда они не подкреплены действиями? Сколько бы время и поросшая волосами грудь не твердили, что передо мной взрослая версия того человека, которого я знала, он остался все тем же слепым идиотом. К тому же трусом.
Я злилась, а теперь просто расстроена.
Таксист везет мое расстроенное тело домой, а я только и делаю, что смотрю на мигающий в руках телефон. Звонки не прекращаются. Его имя на экране смазывается от того, как долго я в него вглядываюсь. Никаких слез больше нет, я высушена до дна еще вчерашним вечером. На нем стоило и остановиться. Там, где я еще не разочарована в нем, там, где точку поставила я.
Но он все испортил. Опять.
Выключаю телефон и устремляю взгляд на проносящиеся вечерние огни Питера за окном.
Все хорошо.
Я злилась, была расстроена, а сейчас настала стадия отупения. Я своего решения не изменю, он может хоть колесом изойтись от Хабаровска до Питера. Ничто не убедит меня в том, что все это для меня. И ничто не убедит, что это однажды не изменится.
Ненадежный он человек.
Не понял мою любовь тогда, не сумеет принять ее и сейчас. Потому что нужно досуха и без остатка, я по-другому не хочу. Никаких полумер и маленьких одолжений. А сейчас я опять на вторых ролях, за какие бы партии не бралась.
Почему не сказал маме?
Дома бросаюсь в постель и тут же засыпаю. Тяжелым, болезненным сном. От которого бросает в жар и мокнет простыня, который не выпускает из своих тревожных лап до самого рассвета, а поутру оставляет след холодной испариной на коже.
