Дядя Саша — сосед с первого этажа — подкрался как чертов ниндзя. Стоит, вытряхивает пачку «Балканской звезды» трясущимися руками. Все тот же, что десять лет назад, но, если присмотреться, уже другой. Постарел. Помню, раньше гонял нас с девчонками из-за трансформаторной будки, где мы пускали по кругу сигарету, которую стрельнули у парней постарше или кто-то вытянул из пачки своего отца. А сейчас дядя Саша уже не гоняет, садится на скамейку, придерживая больную коленку рукой и только со второй попытки справляется с зажигалкой.
Знакомый горький запах дешевых сигарет забирается в ноздри и щекочет слизистую.
Или это осознание, что ничего уже никогда не будет прежним. Время все меняет. Меняет всех.
— Бросила, — говорю тихо, делая шаг в сторону, чтобы не пропахнуть сигаретами перед встречей с мамой.
— Эт правильно, — затягивается сосед.
— Я б тоже бросил, да возраст уже не тот, так и помру с сигаретой в зубах, — смеется он, мечтательно смотря вдаль. — Вот папашка твой все собирался, да не успел.
Упоминание отца привычно перетряхивает нутро и вытаскивает наружу не лучшую мою версию. Лицо застывает в хладнокровной гримасе, тогда как острый язык спешит подобрать язвительный укол говорящему. Не могу это контролировать. Это отвратительно слушать чужие воспоминания о самом близком человеке, о котором сама не помню ровным счетом ничего. Особенно, когда его упоминают так пренебрежительно и вскользь. Словно “а что такого?” Был человек — и нет. Со всеми бывает.
Но только не для меня.
— Не боитесь тоже не успеть? — холодно усмехаюсь я.
— А я что? И так помру, так чего единственного удовольствия себя лишать? — не впечатленный моим не учтивым вопросом, отвечает дядя Саша. — Правильно?
Обращенный ко мне вопрос я игнорирую, хмыкаю, отворачиваюсь и шагаю к парадной. Раз уж пришла.
Недавно поднятое шикарными туфлями настроение уже валяется в коматозе и идея утереть нос Арсеньеву своей взрослой позицией и хладнокровием вылетело в трубу. Я раздражена, расстроена, злюсь. Испытываю десяток эмоций, раздирающий глотку наперебой. Последняя капля — непрошеное воспоминание об отце — окончательно выбило из колеи.
Я останавливаюсь возле квартиры и с секунду еще размышляю, не развернуться ли назад. Они не знают, что Антон одним точным попаданием взял меня на слабо. Я все еще могу выйти победителем, если не приду. Но это так тупо — стоять под дверью и не войти, особенно когда мама будет так рада. И я соскучилась. И точно достаточно сильна, чтобы вытерпеть этот последний день на Титанике.
И отпустить уже Арсеньева с богом.
Из кухни доносятся веселые голоса мамы и тети Вали. Это привычная картина у нас дома, даже вызывающая улыбку. Сколько себя помню, такие посиделки были традиционным вечерним обрядом чуть ли не через день. Они закадычные подружки, всю жизнь в сцепке друг с другом, и в горе, и в радости, как ни один мужчина рядом с ними не смог. Один слишком рано ушел из жизни, второй — в новую жизнь. И вот остались только они — две подпирающие друг друга колонны. И мы с Антоном — две неизменно отталкивающие друг друга стены.
Я оставляю пакет с кедами в коридоре и продвигаюсь в сторону кухни, не снимая туфель. В квартире все еще пахнет сыростью от потопа, а палас из прихожей так и сушится у стены, так что могу себе позволить.
— Ангелия!
Мое появление вызывает бурю эмоций. Мама подскакивает, обнимает, следом тетя Валя тискает за бока. В гвалте их голосов и попытках состроить ответную радостную улыбку, не сразу понимаю, что Антона здесь нет. Чертов предатель вынудил меня приехать, а сам слился.
Уже пакует чемоданы? На полпути в аэропорт?
Да пофиг.
Но каков подлец. Снова делает это: срывает мой план быть выше всех этих чувств и выигрывает. Гребаный шах и мат — заманить меня сюда и свалить самому.
И кто еще ведет себя не по-взрослому?
— Приехала, — обжигает затылок вкрадчивый голос.
Меня встряхивает.
Все-таки здесь. Я не оборачиваюсь, потому что мурашки, растекающиеся на руках, уже рассказали, что он у меня за спиной. Тело вытягивается в струну, словно в ожидании опасности. Как дичь в предчувствии хищника. Замечательно, теперь я гребаная косуля.
Сзади меня проплывает тень, а затем на периферии появляется и сам Арсеньев. Сердце гулко заходится в припадке, словно Иисус воскрес, и я увидела чудо. Зараза. Чертов орган-предатель сейчас выдаст меня с потрохами.
Но я крепкий орешек. Держу лицо отрешенно-доброжелательным, улыбаюсь маме и весело хохочущей тети Вали. Они наперебой что-то рассказывают, сажают за стол, ставят мне тарелку и накладывают какую-то дикую гору еды. А я только и делаю, что пытаюсь не смотреть в сторону маячившего черным силуэта, а зафиксировать взгляд на двух разгоряченных женщинах напротив.
— И вот мы сходим с самолета, а там плюс тридцать пять, вокруг апельсины! А мы в куртках, у меня еще шарф намотан! — смеется мама.
— А автобус стоит, ждет всех пассажиров и кондиционер не работает! — продолжает тетя Валя.
