— А что дальше? Пойдёшь в свою комнату… ляжешь в кровать… будешь представлять меня и ласкать себя сама? Зачем? Уже поздно сопротивляться. Я никуда тебя не отпущу, ты же это сама понимаешь. Ни сейчас, ни после полнолуния. Струсишь и сбежишь из Храма — всё равно найду.
— Я человек. Вы нет. Мы не сможем… Не хочу!
— Хочешь.
— Вас хочу, — сдалась я, подаваясь бёдрами назад. — Но…
— Сейчас важно только это.
Внезапно его член, нисколько не опавший за несколько минут воздержания, ткнулся выше. Я мигом запаниковала.
— Не хочу!
— Скажи: «Вартайт, я хочу, но боюсь»
— Не надо!
— Надо. Скажи «Вартайт»
— Вартайт, пошёл ты в ж…
Я замолчала, глупо хлопая ресницами, а профессор тихонько рассмеялся.
— Ну, вот, сказала же. Не бойся. Больше я не сделаю тебе больно, обещаю. Расслабься. Хочу быть твоим первым везде.
«Не сделаю тебе больно. Только когда женюсь на другой», — с неожиданной тоской подумала я. И эта боль совершенно не имела отношения к той, которая была вызвана медленным осторожным проникновением между ягодиц. Словно маятник — вперёд, назад. Вперёд. Ещё…
Не было никакой магии, не было! Откуда же эта тяга, откуда мучительное влечение, дурнота, безумное облегчение при этих наших встречах? Почему? Влага между ног, головокружительная чувственная хмарь, его зубы, сжимающие кожу на плече — он везде меня прикусывал, в отличие от первой ночи почти не оставляя следов, но чувствительно.
Внезапно Мортимер зарычал, ускоряясь, тугие яйца шлёпали по моим ягодицам. Непристойно… ужасно непристойный звук, как и само действо. Лёгкий дискомфорт стал болезненным — я тихонько заскулила, но Мортенгейн неожиданно внятно сказал:
— По имени.
— Не так быстро… Вартайт. Вартайт!
— Постараюсь. Сейчас станет легче, девочка моя. Хочу кончить в тебя. Безумно хочу.
Распирающее давление члена стало ещё ощутимее — сперма выстрелила внутрь, пальцы профессора на моём клиторе чуть сжались — и я подавилась воздухом, чувствуя, как лопается напряжение моим же собственным запоздалым болезненным выстраданным оргазмом.
Горячее семя текло по бедру, Мортенгейн продолжал оставаться во мне.
— Вартайт… — шепнула я пересохшими губами. Попыталась сглотнуть — и не вышла. — Вартайт…
Он медленно высвободился, коснулся ягодицы. Погладил, прижался щекой к пояснице.
— Жива? Видишь, всё не так страшно, мышка. Какая же ты сладкая. Тесная…
— Ты судишь со своей позиции.
— Сейчас станет легче.
Его целительская магия окутала меня, как мягкое шерстяное покрывало. Боль отступила.
— Ты точно человек? — вдруг спросил он, а я поперхнулась.
— Уж не гарпия, перьев не наблюдается. И не пикси, по размерам не прохожу. И не…
— Если бы среди твоих предков были бы лафийцы… или…
Я оттолкнула его. Точнее, безуспешно попыталась оттолкнуть — проще было, кажется, скрутить кочергу узлом. Ну почему никто не собирается нападать на нас сейчас, чтобы прервать этот наш разговор?
— То что, профессор? Я не была бы для вас существом второго сорта? Вы женились бы на мне?
— Женился, — с умопомрачительной лёгкостью согласился Мортенгейн. — У меня есть обязательства перед семьёй, — его голос оказался неожиданно серьёзен, хотя при этом он продолжал поглаживать и целовать меня. — Это не пустой звук для меня, девочка. Мне будет очень плохо без тебя, если это тебя утешит. Как… жаль. Грэт Всемогущий!
— Эй! — я потрясла головой. — Во-первых, всё вы врёте, плевать вы на меня хотели. Не хотите же вы сказать, что влюбились в ту, которую ни разу не видели? Это слишком слащаво и романтично, я не поверю. А морок болотника длится одну ночь, сами сказали.
— Не всегда.
— В каком смысле? — снова растерялась я. — Истинные пары дуплишей — это же легенда, сказка и всякое такое?
— Так говорят, — Мортенгейн кивнул. Снова сел на стол, покрутил в руках указку, чудом не свалившуюся с парты. — Но это бы всё объяснило.
Да… это бы всё объяснило. Но какой смысл думать о несбыточном?
— Сказки. А я человек, — пожала я плечами, хоть он и не мог этого видеть. — Вы же не можете со мной…
— В целом верно, не должен. Но, видишь ли, есть нюансы.
— Это какие? — насторожилась я. — Нет у меня в роду лафийцев и прочей нечисти. Совершенно точно нет! И магические способности у меня не выше, чем у других, даже ниже, и…
«Как и у Истая, — мелькнула предательская мысль. — Разве он чем-то выделяется среди прочих? Ты никогда бы не подумала, что он особенный, разве нет? Кто может гарантировать, что и ты…»
— Вы же сказали, вам было плохо из-за интоксикации! Из-за яда!
— Мало ли что я сказал. Соврал. Думаешь, легко признаваться в этом, Аманита? Я покопался тут на досуге в кое-каких источниках… наших, из закрытых библиотек, — слишком небрежно, чтобы я поверила, отозвался Мортенгейн, притянул меня к себе и поцеловал в висок. Эти его ласки, такие приятные, расслабляющие, настораживали теперь. Похоть, в которой я с удовольствием обвиняла профессора, не объясняла его желания просто обнимать меня, целовать, тереться щекой, подставлять голову под мои ладони, словно напоминая о том, как я гладила его волчью ипостась.
Гипотетическая «истинность» — объясняла бы.
Но это же просто не может быть! Не может…