– Я что-нибудь придумаю, – говорил Давид через час, уже одеваясь. – Чтобы нам не могли помешать.
Помешать двоим, которых тянет друг к другу с такой силой, действительно невозможно. Когда говорит страсть, умолкают голоса и рассудка, и приличий, вообще все. Остаются только двое – он и она.
Единственное, что саднило Лерину душу посреди их жарких встреч (выходные – семье, это святое, но в будни всегда можно найти и время, и место) – она обещала Нино, что ничего больше не будет. И не сдержала обещания. Ей казалось, что они с Давидом ходят по острию бритвы, что вот-вот должно случиться что-то ужасное. Но, в конце концов, успокаивала она себя, ну что ж теперь – обещание, мало ли, что в жизни бывает. Неприятно, стыдно, но не смертельно, не за что себя казнить.
Годы неслись, как недели: няня для девочек, Юлина школа, Анечкины вступительные экзамены, клиника, свидания и – редкое ворованное счастье! – совместные поездки на выставки нового оборудования, конференции, форумы и симпозиумы. Ну, впрочем, как – совместные?
– Собирайся! А мне пора уже. – Давид выложил на стол яркую билетную книжечку.
– Опять врозь летим? – Лера недовольно поджала губы.
– Лерочка, ну что ты, в самом деле? – Он чмокнул ее в висок. – Все давным-давно говорено и переговорено. Я прилетаю на два часа раньше и встречаю тебя практически у трапа самолета. Ну давай! Жду в Берлине! Там свое возьмем!
В Берлине шел непрерывный нудный дождь, а они веселились, как сбежавшие с уроков школьники. В самом деле – такое острое, всепоглощающее счастье бывает, пожалуй, только в юности. Взявшись за руки, они бродили по мокрым улицам, целовались на мосту, заходили в какие-то кафешки, опять гуляли… Лера прыгала, как в «классики», по блестящим от дождя тротуарным плиткам, Давид глядел на нее странными глазами, и было непонятно, дождинки ли текут по его щекам или слезы.
Ночью, когда Лера, истомленная, счастливая и утомленная жаркими объятиями, уснула, ей приснилась мама: она глядела на дочь, сдвинув сурово брови, и укоризненно качала головой.
– Что случилось, родная? – Давид прижал к себе вскочившую с постели Леру и долго качал на руках, убаюкивал, успокаивал.
Утром Лера и сама уже не понимала – почему ее так напугал этот сон. Все же прекрасно, а впереди еще два не менее прекрасных и счастливых дня.
Когда они покупали для клиники новый маммограф, улыбчивый консультант предложил гостеприимно:
– Вы можете сами попробовать – очень удобная модель, и пленки, и цифровые снимки, все сразу.
Лера испуганно оглянулась на Давида, обсуждавшего что-то с директором фирмы-производителя, и – согласилась…
На снимке, выданном аппаратом действительно моментально, ярко белела как будто клякса. Или черная – нет, белая! – дыра. Или – след от выстрела.
Воздух в зале стал, казалось, твердым и хрустально-резким. Словно ее, Леру, вморозили в кусок льда. Ни пошевелиться, ни вздохнуть. Время остановилось.
Время остановилось, подумала Лера, мельком удивившись тому, что мысли все-таки продолжают свое движение. Хотя время – остановилось. Остановилось, и сейчас начнется обратный отсчет. К тому моменту, когда ее, Леры, не станет…
Давид, увидев, как мгновенно побледнело – точно вся кровь ушла – ее лицо, подбежал, подхватил, обнял, начал что-то говорить про какую-то клинику, какого-то профессора, светила онкологии, куда-то ее повел… Лера шла за ним, как механическая кукла: отпусти – упадет.
В машине он, прижимая ее к себе, опять пытался говорить что-то утешительное, а она отстраненно улыбалась и шептала:
– Это за Нино… Я ей обещала тебя отпустить… и не сдержала обещания… Бог такого не прощает!
– Не говори глупостей! Все будет хорошо! – Давид бережно подвел ее к кабинету «светила».
– Guten Tag! – Седовласый профессор приветствовал их стоя.
Одну сторону кабинета занимало гигантское окно – целая стеклянная стена. За ней виднелись крыши Берлина и небо – серое, дождливое.
Давид и Лера растерянно переглянулись: ни один из них не говорил по-немецки.
– Moment! – Профессор нажал какую-то кнопку на селекторе и что-то туда сказал.
Через минуту в кабинет вошел… Максим:
– Лера?! Ты… у нас?!
Лера только кивнула, закусив губу – говорить не было сил. Ей казалось, что осколки той хрустальной глыбы, что померещилась ей в выставочном зале, застряли в горле, и стоит сказать хоть слово – вопьются и пробьют его… насмерть.
Максим переговорил о чем-то с профессором Мюллером, перевел – Лера не слушала, поняла только, что нужно остаться здесь.
– Я должен лететь в Москву, – печально сказал Давид.
Лера только кивнула – как будто стеклянная стена уже отгородила ее от прошлого. Все осталось там, за этой стеной, а она, Лера, здесь – одна. Ее куда-то водили, чем-то кололи, просвечивали, обследовали, опять кололи, а она послушно позволяла делать с собой все, что угодно, словно впав в какой-то полусон.
– Не волнуйся, – успокаивал ее Максим, сидя у нее в палате вечером накануне операции. – Я буду ассистировать профессору, а он гений, и… и вообще – не волнуйся.
