– Понимаешь, когда слышишь такой диагноз… это как… как приговор… как перед смертной казнью, – тихо, как будто самой себе, говорила Лера. – Вся жизнь пролетает перед тобой. – Болезненно сведя брови, она глядела прямо ему в глаза. – А у меня, знаешь, никчемная какая-то жизнь. Семьи нет, мужа нет, только любовник. Дети, правда, есть и даже довольно большие уже. Девочки. – Она всхлипнула. – Только… их отец о них даже не знает. – Лера резко оборвала себя. – Иди домой, к семье. Не надо со мной сидеть, я как-нибудь сама…
– У меня нет семьи, дома пусто, – печально улыбнулся Максим. – Сыновья выросли, и оказалось, что нас с женой ничегошеньки больше не связывает. Мы сто лет как развелись, она сейчас где-то в Испании, кажется, а может, в Аргентине. Ей всегда нравилось все испанское, – он тяжело вздохнул. – Так что я еще посижу, не прогоняй меня. – Он осторожно погладил ее узкую ладонь.
Наутро, уже обколотая «подготовительными» препаратами, Лера остановила торопящегося в операционную Максима:
– Если я… если что-то… в общем, позаботься о девочках, ладно?
– Конечно, Лера, но я тебя уверяю, все будет…
– Не уверяй и не «конечно», – перебила она. – Это твои дочери, позаботься о них. Понял?
Поначалу Максим принял ее слова за медикаментозный бред, но для бреда они выглядели слишком уж странно, слишком конкретно, да и возраст девочек… Стоп, остановил он себя, думать будем потом, сейчас нужно работать.
Когда Лера очнулась после наркоза, Максим сидел возле ее кровати:
– Ты как? Добавить обезболивающего?
– Нормально пока. – Она попыталась улыбнуться. – Только пить хочется.
Он смочил ее пересохшие губы влажным бинтом.
– Спасибо, Максим, – прошептала она. – Ты тут так и сидишь? Иди домой, поспи.
Он покачал головой, ясно понимая, что «медикаментозный бред» – чистая правда:
– Ты столько лет заботилась о моих детях. Теперь моя очередь.
Он нянчился с ней, как с ребенком. Положенную «химию» и лучевую терапию решил проводить амбулаторно, перевезя Леру к себе домой. Ей самой было как будто все равно. Ее постоянно тошнило, мучила слабость, даже читать не было сил. Она тупо глядела в окно, щелкала телевизионным пультом, опять брала книгу – события в дамском романе казались ненатуральными и какими-то бледными, неживыми. Лера хватала телефонную трубку – и, набрав две-три цифры, тут же нажимала отбой. Словно испугавшись чего-то.
Максим был нежен, заботлив, предупредителен – как любящий муж. Лера вызывала в памяти то время, когда страстно мечтала о такой вот… семейности, когда за одним его взглядом готова была бежать на край света… Но воспоминания казались такими же плоскими и безжизненными, как отброшенная книга. Или, думала она, как старые фотографии. Которые так давно пылились в дальнем ящике, так выцвели и поблекли, что на них не различить ни одного лица. Даже когда-то любимого.
Забота Максима, его нежность, его расспросы о дочерях раздражали. Зачем, думала она, зачем я ему сказала? Жили без него до сих пор – и дальше бы прожили. А тут, здравствуйте, вот ваш папа!
Давид за все три с лишним месяца, что Лера провела в Берлине, не позвонил ни разу.
Вернувшись в Москву, он в первый же вечер затеял разговор с женой:
– Послушай, Нино! Я… Нам нужно поговорить. Рустам уже большой мальчик. Я… Нам нужно развестись.
Нино только молча качала головой, как китайский болванчик. Да еще глаза ее стали огромными-преогромными. Какие-то черные дыры, а не глаза. Давид отводил взгляд, но черные дыры, казалось, затягивали его.
– Папа?! – Рустам стоял в дверном проеме, сильно сдвинув брови, и казался удивительно хрупким, беззащитным, уязвимым.
– Иди к себе, – суховато, скрывая неловкость и стыд, распорядился Давид.
Но Рустам вдруг, вцепившись побелевшими пальцами в дверной косяк, захрипел…
Давид вскрикнул. В конце концов, он, хотя и не был врачом, не первый год возглавлял медицинскую клинику. Эпилептический припадок – это эпилептический припадок, его ни с чем не перепутаешь.
Давид с ужасом смотрел, как его сын, упав на пол, выгнулся дугой, как изо рта пошла пена… Господи!
Нино бросилась к мальчику, сноровисто сунула между зубов салфетку. Она действовала без паники, быстро и… привычно? Значит, это не впервые?
Когда Рустам затих, Нино тихо, не глядя на мужа, попросила:
– Помоги. Его нужно отнести в постель.
Давид присел возле, приподнял сына. Тело обвисло на руках, как тряпка.
– Что это? Как? – спросил он, уложив Рустама в постель и казня себя за глупость вопросов. Как будто он сам не видит – что это?
– Ничего, – тихо ответила Нино. – Он переволновался. Сейчас он будет спать, потом ничего не вспомнит.
– Как этому помочь? – Давид, спросив, опять осознал глупость своего вопроса. Не у Нино спрашивать надо, а у тех специалистов, что работают в его клинике. Ужас какой.
Но Нино вопрос глупым не показался:
– Никак. Это судьба. Не уходи от нас. Он… он не переживет.
– Не уйду! – Давид выскочил из дома, бросив через плечо: – Я скоро вернусь!
